Книга Минута до Бруклина, страница 47 – Марк Алонский

Лишь сорвался с места и побежал за Евой. Забив на плешь на затылке, на боль в ухе, по которому попал Пол, на смех толпы, эхо которого еще гуляло в моей голове.

— Ева! — заорал я, подбежав совсем близко.

Она повернулась и отпрянула от меня от неожиданности.

— У тебя с собой рисунки? — выпалил я то единственное, чем мог хоть немного зацепить ее интерес.

— С собой, — ответила она, явно удивившись моему вопросу.

В ту же секунду меня накрыло какой-то теплой волной, нежной, как колыбельная, которую мне никогда не пели. Я смотрел в лицо Евы, и мне казалось, что я нашел ответы на все вопросы. Все стало таким очевидным, словно больше никогда не было бы смысла о чем-то спрашивать. Она смотрела на меня, растерянная и слишком красивая для того, чтобы быть настоящей, но все-таки была здесь и сейчас.

(Е-В-А)

Я смотрел на нее и чувствовал себя ребенком, впервые увидевшим салют. Трепет, радость, возбуждение залили все до краев, и началось половодье.

— Почему ты улыбаешься? — спросила она и улыбнулась тоже.

— Очень рад тебя видеть.

— Да? А мне так не показалось.

— Я ОЧЕНЬ рад. Покажешь Бруклин?

— А тебе не холодно? — спросила Ева, и тут я вспомнил, что моя куртка осталась в раздевалке.

— Нет, точно нет.

— Хорошо. Давай найдем, где сесть.

Ева повела меня в сторону детской площадки. Я снова шел близко к ней. Шел, переполненный благодарностью за то, что по дороге она ни словом не обмолвилась об инциденте с Луиросом. Мне не нужно было ее сочувствие, я точно не хотел бы, чтобы Ева жалела меня.

Это было потрясающе уместное молчание.

(кажется, я должен быть благодарен и самому Росу, м?)

Мы сели на деревянную скамейку, и я вздрогнул, случайно задев колено Евы своим. Я находился в такой близости к ней всего второй раз, но теперь мне стала понятна та страсть, о которой я читал в «Соборе Парижской Богоматери».

— Все-таки почему именно крыши? — заговорил я севшим голосом, чтобы хоть как-то отвлечься. — Я думаю об этом с тех пор, как ты показала мне рисунки.

— Ты серьезно? — Ева достала папку из рюкзака. — Может быть, это заразно? Скоро тоже начнешь рисовать, — она вытащила из папки рисунок. — Рисовать вот это все.

Ветер дул в мою сторону и доносил до меня запах Евы. Пахло яблоками, как и в тот раз, в ее квартире. Я весь покрылся мурашками.

— Может, и начну, — прохрипел я и, откашлявшись, продолжил: — Так почему крыши?

Ева склонилась над рисунком. Я сразу понял, что сейчас должен слушать все, что она скажет, предельно внимательно. Нужно было срочно запереть на чердаке все озабоченные мысли. Я должен, ОБЯЗАН был вникнуть в каждое сказанное Евой слово.

(ПОНЯТЬ ЕЕ)

— Потому что Бруклин живой и разный, я пытаюсь передать это. Смотри, — Ева указала на большую крышу в верхнем левом углу. — Видишь, какая архитектура? Это здание администрации. Чиновники снуют по кабинетам туда-сюда, таскают важные бумажки, и сами таскаются с важным видом. А вот тут, — она ткнула на две одинаковые крыши рядом с администрацией. — Здания одного общежития. Здесь вообще нет тех, кто по-настоящему счастлив. Все, кто здесь живут, думают лишь о том, как урвать и сэкономить. Эти люди очень, очень мелочные!

Я представил, что Ева рассказывает мне сказку.

— Вот в этом доме, — она перешла к описанию следующей крыши, — живет одинокая женщина с очень старым котом. Кота завел ее муж, который умер больше пяти лет назад. Пара взяла его еще котенком, они вместе вскармливали его. Эта одинокая женщина очень любила своего мужа, а старый кот — последняя ниточка, которая связывает ее с покойным. Она постоянно гладит кота и не видит своей жизни дальше его смерти.