Книга Минута до Бруклина, страница 49 – Марк Алонский

Почувствовав прикосновение пальцев к своей руке, я подавился всем, что хотел сказать. Ева же абсолютно невозмутимо повернула мою правую руку ладонью вверх и с любопытством начала рассматривать.

— Мне рассказывали, что вот эта линия, — она указала на тонкую борозду, идущую между указательным и большим пальцем вниз к запястью, — это линия жизни. Чем длиннее она — тем дольше человек проживет. Смотри, какая у тебя длинная.

— До ста лет доживу? — спросил я, не в силах дышать.

Ева провела указательным пальцем по моей «линии жизни».

(какие красивые руки, боже!)

— Думаю, да. Смотри, — она показала свою ладонь правой руки, — у меня такая же длинная. Мы будем жить очень и очень долго, до маразма.

Я хотел ответить смехом, но смог выдавить только нервную улыбку. У меня не укладывалось в голове, что одно лишь прикосновение может вызывать такой эмоциональный шторм. Сколько бы я ни фантазировал, что бы ни видел в своих мечтах, я оказался не готов даже к тому, что Ева проведет мне по ладони пальцем. Это ощущение хотелось повторить еще и еще.

Я предложил пройтись, как только Ева отпустила мою руку. Я нуждался в смене обстановки. (немедленно!)

* * *

Мы гуляли весь день и не замолкали. О ситуации с Луиросом не было сказано ни слова.

Ева попросила сыграть ей что-нибудь на гитаре, и тогда мне пришлось рассказать про пьянство Доллис и про пожар в нашем доме. Я честно рассказал, что прячу гитару от алкашей, наводняющих дом ежедневно, и что идти ко мне в гости не лучшая идея. Ева шокировала меня своей реакцией на услышанное: полное, искреннее внимание и участие. Наш диалог походил на настольный теннис. Ты мне — я тебе.

За откровение про Доллис и Дезу Ева рассказала о своей семье. Я узнал, что у нее есть старшая сестра, что ее отец занимается ремонтом обуви, а мама — художник. С матерью у Евы были очень натянутые отношения. Она хотела, чтобы дочь развивала себя в других («Да хоть в каких!» — так она говорила) жанрах живописи, потому что «ты не станешь художником, рисуя одно и то же». Ева говорила, что ее мать рисует просто потрясающе и может изобразить все, что угодно, но зарабатывает тем, что рисует узоры для обоев.

Когда я сказал, что крыши намного лучше узоров для обоев, Ева сначала серьезно посмотрела на меня, а потом в голос рассмеялась. Клянусь, что рассмешить ее — одно из лучших ощущений на свете.

Я не хотел с ней прощаться. Вечером температура на улице резко упала, и когда я провожал Еву до дома, у меня уже зуб на зуб не попадал. Ева снова смеялась и говорила, что лично ей очень тепло в куртке.

Когда она зашла в подъезд, я признался себе, что люблю ее.

* * *

Ночью меня словно лихорадило. Я постоянно видел Еву перед собой, ворочался и переставал понимать, где сон, а где явь, потому что ее образ преследовал меня и там и тут с одинаковой ясностью. Невозможно было отвлечься, невозможно было забыться.

Несколько раз я спускался на кухню, чтобы попить, а потом долго лежал и в темноте вглядывался в правую ладонь. Линия жизни и вправду была очень длинной и четкой.

— Ты куда?

Я обернулся. Ник приподнял голову от подушки, потирая глаза.

— Погулять.

— Погулять? — брат произнес это так удивленно, словно я сморозил чепуху. — На чердак, что ли?

— На улицу, Ник. Хочу пройтись.