Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 73 – Оксана Северина

— Бедняжка, оставили тебя, — с сочувствием говорю я полотенцу, будто живому, и в порыве прижимаю его к груди в желании успокоить.

Глупо, конечно, но так успокаиваюсь я сама.

Вместе с полотенцем прохожу мимо треснутого зеркала, борясь с соблазном посмотреть на себя. Я давно не видела своего отражения, и мне любопытно, как я выгляжу теперь. Насколько меня изменило подземное заточение? Какой меня видит Кракен, когда говорит, что я нравлюсь ему и он ждет третьего свидания?

Но всем известно, что глядеть в разбитое зеркало — плохая примета, а мне и так неприятностей хватает, новые мне не нужны. Однажды я могу их не пережить.

Подхожу к литому широкому, на две персоны, умывальнику. Он сохранился, но полон осколков от висевших здесь прежде стеклянной полки и зеркала. Снова зеркало! Я в ужасе отскакиваю, но вижу, что осколки густо покрыты пылью и мраморной крошкой и ничего не отражают, и выдыхаю. Замечаю среди них расколотый на части флакон духов. Наклоняюсь и нюхаю. Аромат давным-давно выветрился, но я все равно ощущаю едва различимые изысканные нотки. Должно быть, так пахла Сашкина мама.

Думаю про крошечную ванную комнату в собственном доме и смешную наклейку с изображением Русалочки, которую Майка прилепила на зеркало, когда нам было лет по пять. Мы до фанатизма обожали Ариэль. И эта наклейка провисела там до последнего дня, полустертая, с оторванным куском хвоста и теплыми воспоминаниями, связанными с ней.

Но в этом дворце, где даже хорошие и качественные вещи были лишь предметами обихода, Майкиной Русалочке совсем не было бы места, как и плакату с Гленом из «Ходячих», и веселым кроксам-лягушкам, и ее обожаемому ярко-желтому халатику-кимоно. Как и многим другим забавным и памятным вещицам, что наполняли наши дома и приносили радость и ощущение уюта. Чтобы чувствовать себя комфортно в этом доме, в нем нужно родиться.

А вдруг Майка не признавалась Рагозину, потому что поняла это раньше меня?

Я называла Майку китайской принцессой. Для меня она такой и была. Но в действительности мы с ней — самые обыкновенные девчонки, какие пачками живут на окраинах любых городов. Мы с ней не дорогие брендовые полотенца. Мы — Русалочки с оторванным хвостом. И ни мне, ни ей тут было не место, потому что никто нас здесь не услышал бы и никогда не понял. А что может быть хуже, чем прожить жизнь не услышанной и не понятой, одной-одинешенькой в доме, где все говорят на незнакомом языке, а у тебя, как у Ариэль, даже голоса нет?

— Конец света, Анечка, — говорю себе. — Хуже только этот чертов конец…

Моей Майки давно уже нет, а вместе с ней исчезли ее переживания и все, о чем она думала и что любила. И без разницы, правильно ли я ее поняла. Что это теперь изменит?

Привычно касаюсь груди в поисках фотографии, но вспоминаю, что ее нет, зарываюсь лицом в мохнатое полотенце и громко соплю в стремлении продышать в него тугой ком, вставший в горле. Как же хочется заорать в него что есть мочи, но Кракен пятьсот раз сказал без него не шуметь.

Раздается неровный гул и тарахтение, словно где-то неподалеку заработала газонокосилка. Я отрываю голову от полотенца и жду. Кран несколько секунд дребезжит, и из него, фыркая и отплевываясь брызгами, вырывается поток воды. У Кракена опять получилось. Существуют ли на белом свете задачи, которые этот парень не сможет решить?