Книга Медовый месяц без волшебства, страница 52 – Нина Тимолаева

Она поставила корзину обратно. Раньше в ней хранились клубки и полоски ткани, которые сестра собиралась когда-нибудь разобрать. Теперь корзина была пуста. Пустота знакомой вещи неожиданно расстроила Генриетту больше, чем закрытые дорожные ящики.

— Возьми себе, — сказала Леокадия. — Я ее оставляю. Только если нужна.

Генриетта уже потянулась к ручке и остановилась.

— Пока не нужна.

— Тогда пусть остается. Вдруг вернусь и решу наконец носить на голове.

Сестра снова наклонилась над ящиком. Генриетта села на пол рядом, подогнув подол. Они перебрали три полотенца, выбрали два, долго искали место для широкого поясного кармана с принадлежностями для описей. Леокадия вынимала каждую вещь, проверяла, складывала обратно с той тщательностью, которая в работе приносила ей деньги, а дома иногда доводила Генриетту до смеха.

— Ты девять месяцев будешь составлять описи, — сказала она. — Может быть, хоть свои вещи не надо заранее вносить в опись?

— Очень даже надо. Иначе приеду с тремя лентами и без бумаги.

— Ты не приедешь без бумаги. Ты скорее без ящика приедешь.

Леокадия посмотрела на пачку чистых листов, занимавшую заметную часть стола, и согласилась:

— Это верно.

Генриетта протянула ей узкий деревянный футляр. Сестра раскрыла его, увидела старую линейку и неожиданно прижала губы, сдерживая улыбку.

— Помнишь занавеску?

— Какую?

— Которую мы отмерили по этой линейке.

Генриетта сразу вспомнила. Они были уже взрослыми и потому особенно возмущались неудачей: отрезали ткань с полной уверенностью, а потом обнаружили, что отметка, от которой начинали мерить, находилась не у края. Занавеска кончалась там, где при желании могла бы начинаться приличная занавеска. Леокадия объявила, что так лучше видно улицу, а Генриетта полвечера сидела напротив и изображала прохожих, заглядывающих в окно.

— Мы сделали широкую нижнюю полосу, — сказала Генриетта. — Очень красивую.

— Из ткани другого цвета.

— Именно поэтому красивую. Я всем говорила, что так задумано.

— Ты и мне так говорила.

Они засмеялись, и Генриетта вдруг почувствовала, как ей не хочется ни новых красивых комнат, ни разумного расписания визитов, если за них придется отдать возможность сидеть вот так на полу и вспомнить одну неудачную занавеску без всякого вступления.

Леокадия положила линейку в футляр и не убрала сразу.

— Возьму, — сказала она. — Теперь я знаю, откуда мерить.

— Ты не передумала? — спросила Генриетта.

Леокадия подняла брови.

— Ехать? Нет.

— Я не прошу передумать.

— Знаю. Я рада, что еду. Мне очень хочется увидеть коллекции. В письмах половина описаний такая, словно их делали на бегу и в темноте. Я уже спорю с людьми, которых еще не встретила.

— Они тебя полюбят.

— Они будут прятать от меня свои списки.

Генриетта улыбнулась. Леокадия провела ладонью по крышке ящика, словно примеряя, как она закроется.

— Мне страшновато только, что все будет далеко. Не работа. Ты. Этот город. Возможность пойти по знакомой улице, когда день получился глупый.

Генриетта взяла с пола короткую ленту и начала разглаживать ее между пальцами.

— Пиши мне даже про глупые дни.

— А ты отвечай не только, когда случится что-то достойное письма.

— Я могу написать про корзину.

— Не бери ее из жалости, пожалуйста.

Они снова улыбнулись, но на этот раз смех не пришел.