Книга Убийство в летнюю ночь, страница 18 – Тимур Суворкин

Дверь флигеля приоткрытой оказалась. Уайт, видно, тоже решил насладиться воздухом. Оно и к лучшему. И вроде как пришли творить праведный суд, а внутрь шагнули почему-то на цыпочках, с утайкой. Сами собой ноги по-воровски пошли.

В спальне Уайта было темно, а из открытой двери кабинета лился свет лампы. Прошли они к порогу и заглянули внутрь. Видят: господин Уайт за письменным столом. Как вернулся со свидания, даже одежды не сменил. Лицо радостное, на губах сытая улыбочка, пишет себе что-то в записную книжечку, остановиться не может.

Понял тут Фрол Федосеевич все. Понял сердцем, печенкой, всем нутром своим – господин Уайт дневник ведет! Описывает для потомков любовные победы, как он здесь, на святой Руси, прекрасную Ангелину Максимовну в уста ее сахарные целовал губами своими поросячьими, да небось в подробностях, как у них в безбожной Англии заведено.

Догадался об этом Фрол Федосеевич и возгорелся изнутри. Таиться не стал, шагнул в кабинет и замер пред подлецом заморским.

Господин Уайт даже не вздрогнул, поднял от записной книжечки холеное лицо, посмотрел сперва на ночных гостей, а затем на часы настенные. И тени страха во взгляде иностранца не появилось, только строгость и раздражение.

— Чем обязан в столь поздний час? – осведомился англичанин, и в словах этих столько холода чувствовалось, что Фрол Федосеевич даже озяб немного.

Потряс головой купец, сбил с себя наваждение:

— Чем обязан? А обязан ты, аспид ливерпульский, тем, что я тебя судить пришел судом жутким!

— Слышал, анафема? Судить тебя будут судом жутким, – поддакнул Тимоха и, сложив руки на груди, загородил выход из комнаты.

Купец же продолжил:

— Ах ты Каин окаянный, ах ты змей заморский! Ты к кому руки тянуть вздумал? Ты кого целовать посмел? Я ж тебя как гостя принял, пирогами кормил, херес тебе наливал собственноручно, а ты ко мне как, псина? Я ж твою физию сейчас так вычищу, что площе блина станет! Ты у меня будешь знать, как девушек чистых речами дьявольскими путать!

Замолк купец, а на лице господина Уайта ни единый мускул не дрогнул. Ни страха на нем, ни злости, только в глазах выражение появилось, какое у энтомолога бывает, занятную букашку изучающего.

— Вы закончили? – наконец осведомился англичанин, а затем пристально посмотрел на купца: – Ваша животная ревность и ваша провинциальная грубость были бы мне смешны, если бы при этом не вызывали чувства жалости. Что вы о себе возомнили? Как вы могли иметь такую глупость, чтобы представить себя рядом с Ангелиной Максимовной? Посмотрите на нее и на себя.

Фрол Федосеевич аж опешил от такого. Покраснел весь, воздух ртом схватил, но скоро пришел в себя и как заорал:

— Ах ты гаденыш! Ах ты поросенок заморский! Негодяй! Прощелыга! Вор! Шаромыжник! И ты шаромыжник, и предки твои – шаромыжники, и в парламенте у вас шаромыжники, а у королевы вашей Виктории и вовсе морда кобылячья!

— Стоп, – холодно обрубил англичанин. – Подобных оскорблений я не потерплю.

В лице Уайта что-то неуловимо изменилось. Секунду назад Фрол Федосеевич чувствовал лишь слепую, праведную ярость. А вот теперь, под этим ледяным, бесстрастным взглядом, в котором читалась непоколебимая уверенность англичанина в своем превосходстве, купец вдруг почувствовал тошную змейку страха под сердцем. Даже зажатая в его кулаке свинцовая гирька показалась какой-то несерьезной и совсем невесомой.