Книга Тихие люди, страница 124 – Пол Клив

— Что?

— Я знаю, что это вы на меня напали. Что вы вообще там делали?

— Ты еще недостаточно потешился?

— Вы это о чем?

Всполохи огня за его спиной делаются ярче, но на улице по-прежнему тихо. Патруль, стоящий у дома Питтмана, наверняка заметил разгорающееся пламя. Будем надеяться, полицейские не захотят рисковать собой, пытаясь сбить огонь одеялами. Им наверняка хватит рассудительности встать в сторонке и дождаться прибытия пожарных.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, и ты прекрасно знаешь, что натворил. То, что случилось с нами… случилось с Лизой, – твоя вина.

Губы Локвуда разъезжаются в ухмылке.

— Да ты просто кретин, Мердок! И всегда им был. Наивные люди, может, и поверили тебе много лет назад, когда ты уверял всех, будто не крал у меня сюжет, но теперь они видят, какой проходимец ты на самом деле. Они уже сообразили, что ты всучил своего ребенка сраному маньяку. Тебе конец, и я лично позабочусь о том, чтобы весь мир узнал правду.

— Что за чушь ты мелешь?

— Ты передал своего сына Питтману, чтобы тот мог с ним поразвлечься, а после твоего ареста увез бы мальчика куда-нибудь, чтобы по-тихому убить его. Когда тело найдется, бац – и ты невиновен, ведь во время смерти ребенка находился под стражей. Какая реклама, какое внимание глобальных масштабов! Все эти читатели, издатели… Вот черт, да ты собирался написать целую новую книгу о своих терзаниях! Вот только Питтман запаниковал и попал в идиотскую аварию, и твой умственно отсталый сын сдох прежде, чем Питтман смог бы замести следы, прикончив его в свое удовольствие.

Все еще не поздно врезать ему между глаз ломом, напоминает мистер «Что, если?».

Ну, допустим.

Между прочим, он все еще при тебе…

Ничего подобного.

Сам убедись, если хочешь. Ты мне не веришь? Тогда посмотри вниз. Сам же вынул его из сумки.

Я не опускаю взгляда, но мистер «Что, если?» совершенно прав. Я чувствую в руке вес ломика, хотя не помню, чтобы доставал его.

Серьезно? Так и расскажешь присяжным?

— Не смей называть его так.

— Эй, я всего лишь произнес вслух то, что у всех на уме. Этот твой мальчишка, у него же мозгов примерно, как…

— Ну ты и гад, Локвуд. Настоящий отброс. Апеллируешь к самым темным страхам людей, уверяя, что весь мир хочет их уничтожить. Ты готов наплести что угодно, лишь бы привлечь их внимание. Отдай мне игрушку и пиши все, что тебе вздумается. Так или иначе, сейчас это уже не имеет значения.

— Хорошо, – говорит Локвуд. Ставит работающую камеру на ближайший почтовый ящик, чтобы продолжала снимать. Затем подает мне Вилли, но, когда я тянусь за ним, отдергивает к себе, переворачивает вверх ножками, берет по одной в каждую руку и изготавливается дернуть.

— Не делай этого, – молю я журналиста. – Пожалуйста…

Мощным рывком Локвуд рвет Вилли напополам, и мягкая набивка высыпается из двух одинаковых по размеру частей. Сделав шаг вперед, мерзавец пихает их мне в грудь. Одну я успеваю схватить, но вторая половинка Вилли падает на тротуар, потому что у меня свободна лишь одна рука.

Я делаю шаг, подбираясь к негодяю вплотную.

— А ну, давай, покажи, на что ты годишься, громила! – смеется Локвуд, потому что именно этого он жаждет, поэтому и наставил на нас свою камеру. Он не видел ломика, спрятанного за моим бедром, и поэтому я наношу ему наилучший удар, на какой способен. И вдруг выясняется, что люди, описывающие роковой миг в кинофильмах, по телевизору, да и в реальной жизни, все-таки правы: словно сговорившись, они уверяют, что вдруг утратили над собой контроль.