Книга Тихие люди, страница 148 – Пол Клив

Несколько оплеух не достигают своей цели – Томпсон не шевелится. Вообще никаких признаков жизни: голова опущена, слюна с кровью потихоньку сочится из приоткрытого рта на брюки.

Мне нужно знать, почему Томпсон так быстро уверился в моей виновности. Нужно знать, чувствует ли он себя виноватым.

В моей голове звучит голос Эллен Баркли:

Вы же понимаете, что Томпсон искренне считал, что вы сами расправились с Заком, правда? Его поступки непростительны, но понять их причину совсем не сложно, так? И вся та боль, которую он причинил, – ничто по сравнению с тем, что вы сами сотворили бы с Лукасом Питтманом, дай только волю. Конечно, детектив Томпсон ошибался, но, как мы уже обсудили, людям свойственно совершать ошибки. Может, он и дрянной полицейский, это не делает его плохим человеком. Взгляните на эти пустые бутылки… Разве вы не видите, как он терзается из-за того, что случилось?

Куда ты делся? Эй, мистер «Что, если?», тебе слово!

Позволь спросить: сколько ты протянешь с таким грузом на совести, если прямо сейчас прикончишь Томпсона?

Я иду на кухню и беру из холодильника бутылку пива. Выдвигаю стул из-за стола и сажусь напротив Томпсона. Хорошенько встряхнув бутылку, откупориваю ее, чтобы окатить его лицо пивной пеной.

Глаза Томпсона приоткрываются, и он с трудом фокусирует на мне взгляд. Первая попытка детектива что-то сказать оборачивается неудачей: глаза закатываются, и на несколько секунд он вновь теряет сознание. Затем Томпсон выплевывает струйку окрашенной кровью слюны – та виснет на подбородке и растягивается до самых колен, прежде чем оборваться.

— Ты, – бормочет Томпсон, и его глаза мутнеют, но быстро фокусируются вновь. – Ты уже знаешь… – добавляет он. Энергично кивает и морщится от боли. Хлопает глазами, проясняя зрение, а затем продолжает: – Я не думал, что этим кончится.

— А я считаю, все прошло точно по твоему плану, – возражаю я. – Мне известно, что это ты сливал сведения о ходе следствия Далласу Локвуду. И очень хотел, чтобы у нашего дома собралось как можно больше людей. Чтоб они орали нам оскорбления и вопили о справедливости… – Затем я задаю Томпсону тот же вопрос, каким поставил в тупик детектива Кент: – Вот скажи мне, как полиция могла говорить с Питтманом, осматривать его логово и не понять, что это он – похититель? И в то же время часами допрашивать нас с Лизой, не допуская и мысли о нашей невиновности? Как? Я этого не понимаю. Я действительно не понимаю, но хочу дать тебе шанс объяснить. Мне нужно услышать из твоих уст, с какого перепугу то, что с нами произошло, не делает всех вас отстойными копами. Мне нужно знать, как вы позволили такому случиться!

Томпсон опять закатывает глаза, но вскоре возвращается в норму.

— Разве не очевидно, что со вчерашнего дня я тысячу раз задавал себе тот же вопрос? По-твоему, Кент не ломает над этим голову? Но… ты прав. Мне хотелось собрать там побольше свидетелей, но я… я не знал, что все так хреново обернется. Тогда я думал… я был абсолютно уверен, пойми же. Я был на все сто пятьдесят процентов уверен, что вы оба – убийцы, избавились от сына и теперь покрываете друг друга. Не забывай, в тот момент мы никак не могли знать о втором мальчике. Вообще никак. Если бы знали, все сложилось бы иначе. Дураку же ясно, все сразу закрутилось бы в другую сторону.