Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 107 – Анна Фицджеральд Хили

Ящик Гертруды полон улик: бумаги, записные книжки, кассеты, протоколы допросов и отчеты судебно-медицинской экспертизы. У меня перехватывает дыхание, когда я натыкаюсь на пластиковый пакет с бриллиантовым кольцом. Я поднимаю его ближе к свету. Этот бриллиант что, меньше, чем тот, второй, который я получила? Да, точно! Что за дьявольщина? Продолжаю рыться – и не впустую, в прозрачном пластиковом конверте мятый листок с машинописным шрифтом, покрытый темными пятнами.

Дражайшая Гертруда,

Дорогая, ты меня просто убиваешь. Дразни меня, мучай, делай своим рабом. Позволь мне поклоняться алтарю твоей красоты, а потом спалить его дотла.

Прошлой ночью ты снова снилась мне. Я срывал твою одежду, желая ощутить твой вкус. Я поднял тебя так, чтобы твои ноги обвились вокруг моей талии, и прижал тебя к стене. Твои ногти впились в мои плечи. Они жгли меня, как клейма, и в глубине твоих глаз мерцали огни. Становилось все жарче, от твоего тела шел пар. Он будто разъедал твою кожу, обнажая тебя для меня. И знаешь что? Никогда еще мясо средней прожарки не выглядело столь аппетитно.

Я пытался спасти тебя. В некотором смысле. Я схватил огнетушитель и окатил тебя водой, но пламя поглотило тебя изнутри. Ты умерла в моих объятиях, а я смотрел на твои обугленные руки. На обгоревшее сердечко за почерневшими ребрами. И я подумал про себя: какой глупый финал вполне приличного секса.

Потом сон изменился, и теперь уже горел я. Гертруда, ты сжигала меня столько раз! Я ненавижу тебя. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты лежала в шести футах под землей.

И я жажду твоей мягкой кожи. Твоих рыжих волос, сверкающих на солнце.

Целую,

Клод

Я не столько читаю, сколько проглатываю письмо. А потом перечитываю раз и другой. Заляпав защитную пленку отпечатками перчаток, снова и снова вглядываюсь в листок, испещренный темными пятнами. Может, это вино, но скорее всего – кровь. Не та ли это бумажка, краешек которой я заметила в кармане мертвой Гертруды?

Подпись Клода внизу от руки – почерк какой-то надменный, размашистый. И никаких отметок ручкой или карандашом, только водяной знак – фамильная печать Вебстеров. Я бросаю пакетик в ящик и прижимаю ладони к щекам. Такое чувство, будто я сама сейчас вспыхну.

В этом письме – смертельная угроза. Вот он, мотив Клода: слишком много он сказал Гертруде, выставил себя одержимым психопатом и был вынужден ее убить. С учетом его садистских наклонностей, его это вряд ли отяготило. С другой стороны, это и признание в каких-то сокровенных чувствах. У Клода внешность дикаря, а сердце ранимого поэта.

Высокий писклявый голос доносится со стороны лестницы.

Пронзительный, как у белки, хохоток детектива Уоллеса ни с чем не перепутать. Я шмыгаю за ближайший ряд стеллажей.

— …И вас это удивило? – спрашивает Уоллес где-то наверху, и чей-то приглушенный голос отвечает ему из коридора. Люминесцентные лампы мерцают, будто у них тоже колотится сердце.

Шаги детектива Уоллеса становятся все громче, и я съеживаюсь за своим ненадежным укрытием. Перед глазами все расплывается, коленки дрожат. Это незаконное проникновение, да? Подтасовка улик? Препятствование правосудию? От того, сколько преступлений я совершаю, у меня вот-вот лопнет голова.

Решетчатая дверь распахивается, детектив Уоллес входит в хранилище улик. Он так близко, что я чувствую исходящий от него запах фрикаделек и соуса маринара. Он останавливается прямо возле меня, и ящик напротив моей головы сдвигается с места. Перед глазами проносится вся моя жизнь. Но я расправляю плечи в попытке набраться храбрости. Или хотя бы изобразить ее. Я стараюсь не дышать, не шелохнуться и только молюсь, чтобы какое-нибудь божество смилостивилось над глупой, безнадежно глупой девчонкой, и тогда…