Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 22 – Анна Фицджеральд Хили

— Значит, никаких зацепок у вас нет. Ничего, касающегося этого дела? – спрашиваю я, и они тупо таращатся друг на друга. Я прячу улыбку. Они понятия не имеют, о чем речь.

— Пытаешься скормить нам историю? – усмехается Кахилл.

— Кыш! – Мисс Бин взмахивает рукой, точно отгоняя уличную кошку. – Проваливай, не то позвоню твоей матери.

Я еле сдерживаю презрительный смешок. Будь Диана Бин хоть сколько-нибудь толковым репортером, она бы знала, что моя мать умерла. А поскольку наблюдательностью она не блещет, то и не замечает, как моя рука со стопкой ее визиток опускается в сумку – в знак молчаливого протеста. Чувствуя себя в некоторой степени отомщенной благодаря этой мелкой краже, я разворачиваюсь и спускаюсь по грязным ступенькам.

Третья остановка – «Прилив и снасти». Засаленный ресторанчик, расположенный прямо напротив полицейского участка, – идеальное место для слежки. Фаянсовая кофейная чашка с толстыми стенками согревает мне руки, а крошки от тоста липнут к накрашенным губам, пока я веду наблюдение.

Официантка со вчерашней тушью на ресницах и в замызганном фартуке берет телефонную трубку:

— У нас есть меренговые пироги с черникой, клубникой и ревенем, лимоном, нантакетский клюквенный…

Дверь полицейского участка распахивается, появляется дородный офицер, а с ним – всклокоченные Усы. Я мгновенно настораживаюсь. Предполагаемый жених Гертруды, спотыкаясь, спускается по ступеням следом за заместителем шерифа Гордоном Эбботтом. Бордовый пиджак, еще вчера такой щегольской, сегодня измят и весь в каких-то пятнах. Усач держит в правой руке бумажный пакет и воинственно потрясает им перед полицейским.

Голос официантки делает резкий скачок на октаву:

— Вы рехнулись, что ли? Не могу же я вам все пироги отложить!

Я оборачиваюсь, отвлекаясь от криминальной драмы на местечковую. Девушка опирается о витрину с пирогами.

— Да я понимаю, что вы хотите… но, сэр, пирогов всем хочется! Я не могу отложить их все, только потому что… Помню, что вы в прошлый раз так не делали. Да, знаю, вы на лодке.

Я ухмыляюсь. Очередная пакость, на которую горазды курортники. Словно матерые викинги, они совершают набеги на город, сгребают выпечку и закуски из омаров и уплывают восвояси. Интересно, имеет ли когорта пожирателей пирогов какое-нибудь отношение к нынешнему скандалу? Эта публика обычно вращается в своем кругу, а мы – в своем.

Пока я допиваю кофе, эти самые два круга сшибаются на улице. Усач наскакивает на заместителя шерифа.

— Тут можно крупными буквами написать: «Неправомерный арест!» – кипятится он, когда я выскальзываю из кафе. – Я был пьян, когда меня допрашивали! А вы этим воспользовались!

С видом оскорбленного достоинства взмахнув еще раз своим пакетом перед Эбботтом, Усач удаляется.

Я украдкой иду за скорбящим женихом Гертруды вдоль освещенных солнцем витрин на Уотер-стрит. Он сталкивается с ловцом моллюсков в резиновых сапогах и с пластиковым ведерком в руках, а потом спотыкается, коротко вскрикнув. В жизни ни за кем раньше не шпионила, но надеюсь, что все делаю правильно – не выпускаю из вида, но и не пялюсь в упор. Возникает странное предчувствие, словно дежавю наоборот, что эта слежка – первая из многих грядущих.

Сыщик я, конечно, прирожденный: врезаюсь точно в полицейского.