Книга Голод Рехи, страница 297 – Мария Токарева

Ночь прошла в беспокойных метаньях по залу, в каждом шорохе мнилась угроза. Зыбкий сон не принес ни покоя, ни мгновений отдыха. А наутро дверь отворилась и через порог шагнула девушка-телохранитель. Та самая, «с огоньком». Та, которая бежала за ним по замку, когда он раскрыл страшный секрет Саата.

В последние дни она кое-как скрашивала ужасное одиночество почетного пленника. Но теперь, стоило ей войти, Рехи насторожился и присмотрелся: она изменилась. Ее движения отзывались чеканным однообразием, а в глазах потух неукротимый пламень. И хуже всего – исчезло лицо. Стерлось, пропало в зыбучих песках одинаковых рож сотен караульных, дозорных и челяди.

— Ох… нет же… нет! – выдохнул сдавленно Рехи. – За что тебя? За что…

Он обращался к себе – не к ней. Ведь он уже прекрасно знал, что общается отныне с очередным творением Саата. Ее не осталось, ее испили до дна.

— Страж, с кем вы только что говорили? – неестественным звенящим голосом спросила телохранительница. Вернее, ее оболочка.

— С самим собой. Нельзя уже? – буркнул Рехи, прикрывая лицо рукой. Перед ним застыл ходячий мертвец, очередная жертва промедления растерянного Митрия, стоящего у истоков всей этой гибельной неразберихи. За что? За что все? Верховный семаргл не отвечал.

Ведь был же мир как мир, где враждовали короли, сбрасывали с тронов братьев и сестер, чертили кровью подданных новые границы на старых картах. А потом на несколько тревожных лет застывал хрупкий покой – среди нарядов и услад вельмож, среди болезней и тяжелых повинностей крестьян. Но то был мир, а теперь осталась только смерть. И все ради общего блага. Ради спасения целого мира Рехи уже лишился Ларта, не знал о судьбе Лойэ и Натта, а теперь у него отняли и возможную союзницу. Саат действовал быстрее, чем думали Митрий с Сумеречным.

— Саат! За что ты ее? За что? – с укоризной обратился к верховному жрецу Рехи.

— Пришло ее время испить моей милости, – ответил устами телохранительцы Саат. – Чем раньше, тем лучше.

— Лучше? Лучше ей будет, когда ты ее к стене приклеишь, а потом сожрешь ее раздутый труп? – вскричал Рехи, но остался недвижим. Он все равно сражался бы с пустотой, с безвольным телом женщины, предупредительно выставившей меч. Саат же с упоением продолжал:

— Когда я всех поглощу, исполнится великий замысел Двенадцатого! Когда не останется ни одного безбожника, когда все сольются со мной! Это будет совершенный мир!

Он искренне верил в созданный им культ, в единение с божеством посредством поедания уверовавших в него. И оттого чудовище не находило в себе ни толики вины, ни капли сострадания. Верховный жрец творил великий замысел бытия, ведь так ему казалось, когда он вонзал клыки в очередное обиталище червей и разложения.

— Это будет пустой мир! – ответил Рехи, ударяя кулаком по каменной плите, сдирая истончившуюся кожу о сколотый завиток барельефа. Потекла кровь, засочилась по пыльной плите, затерялась во мху между камней на полу.

— Таков великий замысел начала и конца, – ответил Саат. – Иди в тронный зал. Тебя народ заждался. Она тебя проводит.

— Идемте, Страж, – ответила женщина уже своим голосом, поднимая его за локоть. От нее ничего не осталось, Рехи не хотел притрагиваться к ней. Любая близость с прошедшим ритуал сравнилась бы со страстью к трупу. Такое тоже случалось на пустошах, но Рехи питал отвращение к подобным утехам. Его всегда тянуло к живому теплу, хоть сладкой крови, хоть желающего наслаждения тела. Но в Бастионе все прогоркло и сгнило, еще три сотни лет назад великий город пал после ранения Стража.