Книга Душа мира, страница 71 – Мария Токарева

Впрочем, в тот день ей привиделся особенный сон: будто Раджед вышел снова из зеркала и просит ее руки у родителей. Открыв глаза, она страшно смутилась от такой странной картины, которая никогда не превратилась бы в реальность. А вот возникало ли от этого сожаление или нет… Она и сама уже не знала. Стыд и ненависть к себе при любой мысли о Раджеде, как в первые два года, исчезли, оставив лишь клубок противоречий. Янтарь – переливающийся яркий янтарь с вкраплениями черных пятен – таким представал все чаще льор.

«Все же… он спас меня и мою семью», – размышляла она, вспоминая тот случай с краном и балкой. Тогда она еще ничего не понимала, но время шло. Для людей много быстрее, чем для чародеев.

Девочка Софья выросла, превращалась все больше в Софью Воронцову. Пока еще без отчества, ведь к студентам чаще обращаются просто по имени. И лишь Раджед упрямо называл ее Софией.

— У тебя красивое имя, особенное! – говорил на первом курсе чудаковатый профессор философии, который порой вдохновлялся на небольшие монологи случайными вещами. – Софья! София-мудрость – у Владимира Соловьева это цель, к которой направляется существование мира, высшая истина. На тебя имя ответственность накладывает. Быть умной. Мудрой!

Сравнение заставило Софью покраснеть и учтиво улыбнуться. На тот момент она уже читала некоторые книги этого русского мыслителя, отчего еще больше смутилась. Ведь имена даются людям по разным причинам и далеко не всегда соответствуют их жизни и поступкам. Но все же она, наверное, и правда стала мудрее. Она больше не судила о людях исходя только из своих представлений о морали и справедливости. Она научилась видеть цельную картину, задумываться о мотивах и первопричинах любых действий и мыслей.

Еще она совершенно перестала романтизировать прошлые эпохи, когда поступила на исторический факультет. История являла множество примеров несправедливости и жестокости. Прошлое или настоящее – люди оставались одинаковыми, честные и бесчестные. С тех пор рассеялась сказка, будто раньше все пропитывало благородство помыслов.

Поэтому больше всего ее с некоторых пор привлекали архивы, умение систематизировать информацию и выстраивать схемы из отдельных фактов. Она долгие месяцы изучала отрывки из библиотеки Сарнибу, надеясь разгадать тайну чужого мира по аналогии, например, с летописями, которые нередко горели при набегах, оставляя пробелы в знании.

Она с одинаковым интересом погружалась в тонкости судьбы родной страны и строила предположения о развитии одной далекой-далекой планеты. При слове «Эйлис» не чувствовалось холода неприветливой пустоты и неприятных чужих мест. Нечто навечно связало с ним… Кажется, Софья догадывалась, что именно: жемчуг, который она неизменно носила чуть выше сердца на серебряной цепочке, порой нагревался и неслышно пел. В мире Земли самоцветы тоже пели, слабее, чем на руднике, но все же. Они переносили незримой сетью загадочную энергию.

«Все изменилось, по-прежнему уже ничего не будет, – признавалась себе Софья, пока вокруг нее разворачивался обычный быт, который она тоже научилась ценить за простоту и непритязательность. – Я слышу Эйлис. Слышит ли Эйлис меня? Настала ли там весна или застыла навечно зима? Хотя… почему меня это волнует? Раньше ведь не волновало. Но этот мир не заслужил окаменения. И я слышу… его. Янтарного… Хотела бы я, чтобы в Эйлисе тоже настала весна».