Книга Бесконечная песнь, страница 23 – Джули Кагава

Видит ли он меня сейчас, охватывают ли его отвращение и разочарование от того, кем я стала? Или он забыл меня? Может быть, он уже не помнит свою земную жизнь. Может быть, там, где он сейчас, все те боль, горе и ужас, что он пережил, кажутся не более чем смутным сном. Хотелось бы на это надеяться. Хорошо бы он все забыл. Так будет лучше, пусть он забудет этот мир, с его демонами, чудовищами и тьмой, готовой удушить малейший проблеск надежды, малейшую частицу тепла. А мне предстоит терпеть все это до скончания веков.

К вихрю печали и сожаления добавилась горечь. Кэнин и Шакал были правы – я пряталась от своих чувств, позволяла чудовищу защищать меня от боли, потому что не хотела взглянуть в лицо правде. Зик погиб. Я должна отпустить его.

Вытерев глаза, я с трудом поднялась на ноги – горе, стыд и еще сотня других эмоций давили на меня своей тяжестью. На этот раз я была им рада. Ничего, что больно. Ничего, что воспоминания заставляли меня чувствовать, что я больше никогда не смогу смеяться. Все это означает, что во мне еще осталась крохотная частица человека. Этой ночью я оказалась на грани, почти подошла к точке невозврата, как и предупреждал Кэнин. Что произошло бы, если бы чудовище окончательно победило?

Вытянув из-под рубашки цепочку, я сомкнула пальцы на крестике Зика и закрыла глаза. Края крестика врезались в ладонь, и я вспомнила, заставила себя вспомнить то, что Зик однажды сказал мне. «Ты не злая, – прошептал он, устремив на меня свои серьезные, ясные голубые глаза, совершенно меня обезоруживая. – Тот, кто так яростно старается поступать правильно, не может быть злым».

Мне пришлось поверить в это. Пришлось поверить, что во мне сохранилось что-то человеческое, что я не абсолютное чудовище.

«Помоги мне остаться человеком, Зик, – подумала я, чувствуя, как сквозь удушающие сожаление и вину пробивается яркая вспышка упрямства. Глаза снова защипало, но я прикусила губу и сдержала слезы. – Клянусь, я буду стараться дальше. Я больше не забуду».

Когда я выглянула в щель, женщина и девочка заснули, мать оберегала дочь в своих объятиях. Выскользнув из шкафа, я молча посмотрела на них, вспомнила, что моя мать делала так же, и ощутила острый укол тоски. Девочка шмыгнула носом и плотнее прижалась к маме, по ее юному личику было разлито благословенное спокойствие, ни следа тревоги или страха, – я печально улыбнулась.

Затем я повернулась, бесшумно вышла из комнаты в коридор и спустилась на первый этаж.

Темная фигура поджидала меня у окна, четко выделяясь на фоне стекла. Как обычно, Кэнин ни единым намеком не выказал, что у него на душе, что он обо мне думает, раздражен ли он от того, что я так задержалась. Его глаза ничего не выражали, но я и не могла в них смотреть – уставилась в пол, застыв в нескольких футах от своего господина.

— Готово? – В давящей тишине его голос был едва слышен. Сказать наверняка я не могла, но мне показалось, что в нем прозвучал еле заметный намек на надежду, последняя упрямая мольба, прячущаяся под маской спокойствия. Кэнин хотел ошибиться. – Ты убила ее?

Я покачала головой.

— Нет, – прошептала я, наконец поднимая на него взгляд. – Не убила. Я… – Перед моим внутренним взором возникло лицо, голубые глаза засияли, губы раздвинулись в улыбке, и я с трудом сглотнула. – Я не смогла.