Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 40 – Наталья Шнейдер

Двадцать пять тысяч. За мной дали приданого больше, чем требовалось объявить для второй гильдии, о которой я не могла даже мечтать.

Пятнадцать тысяч, переданные при свидетелях господину Анатолию Ветрову, мне не увидеть уже никогда. Растворились по кабакам и карточным столам, судись хоть до морковкина заговенья. Жемчуга и кораллы, скорее всего, тоже.

Какая-то надежда оставалась на мебель, но это не живые деньги. И все же лучше, чем ничего.

Главное — не прибить Ветрова, как только я его увижу.

Не прошло и пяти минут, как лошади снова замедлили ход и возок встал.

— Подождите здесь, Дарья Захаровна. Я скоро.

Громов вышел, впустив на миг мороз с улицы. Хлопнула дверца, отгораживая меня от мира. Я отогнула краешек занавески — за стеклом обнаружилась стена длинного здания. Снова какое-то присутствие, судя по когда-то желтым стенам.

Я откинулась на спинку сиденья. Присутствие. Еще одно. Которые, как писал мне сам Громов, не работают до самого Солнцеворота. Однако почему-то и консистория собралась, потом маклер, не поленившийся сделать выписку в выходной день. Теперь снова что-то официальное.

Ладно, попробую поверить, что церковный суд был возмущен из-за «чудовищного поругания брака», устроенного Ветровым. Сейчас, когда я могла уже относительно спокойно вспоминать утро, становилось очевидно, что я отделалась очень легко. Консистория могла бы бесконечно назначать новые заседания для «прояснения обстоятельств», вызывая то одного, то другого свидетеля. Тетку, Нюрку, доктора, свидетелей той карточной игры, слуг в доме Ветрова, какую-нибудь третью помощницу пятой кухарки, до которой дошли слухи о непристойном сожительстве Дарьи Ветровой с постояльцем… Однако ж все решилось в один день.

Маклер и пристав, которого, насколько я понимала, я сейчас и ждала, в «поругание брака» не вписывались никак.

Ревизор, значит.

Снаружи заскрипел снег. Дверца распахнулась, впуская клуб пара, Громов вернулся в возок. Следом за ним боком, кланяясь на ходу, влез мужчина в шинели поверх мундира. Шапку он стащил еще на приступке.

— Доброго здоровьица, барыня. Уж простите великодушно, потесню.

Громов стукнул в стенку, и мы поехали.

Мужчина устроился на самом краешке той же лавки, что и Громов, всем видом показывая, как неловко ему ехать рядом с господами. Шинель выглядела поношенной, но чистой. Сам невысокий, плотный, лицо широкое, крестьянское, только что без бороды — насколько я успела понять, гражданским чинам здесь бороды не полагались, невзирая на происхождение. Он мазнул по мне взглядом — быстрым и цепким — и тут же опустил глаза и улыбнулся. Эта простодушная и немного виноватая улыбка не вязалась со взглядом. Так же, как и тонкий шрам от виска до подбородка.

— Пристав Гришин, — сказал Громов. — Составит нам компанию до дома господина Ветрова.

— Это уж как водится, — закивал Гришин. — Дело наше служивое: велено присутствовать — присутствуем.

С полминуты мы ехали молча.

— Давно ли при должности? — нарушил тишину Громов тоном заскучавшего барина.

— Да годков десять, поди, ваше высокородие. Я ведь из отставных: грудью занемог в походе, лекарь и отписал — негоден. Думали, не дотяну до весны. А вышел в штатские — оно и отпустило. Тогда снова на службу пошел.

— И как уезд? Спокойный?