Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 41 – Наталья Шнейдер

— Уезд как уезд, по-всякому бывает. Народ смирный, когда не пьет; как напьется — буянит, ну да как везде.

— Да уж как везде. Слыхал я, два года назад приказчик барыню топором зарубил. Нечасто откровенное душегубство-то бывает.

Гришин бросил на меня быстрый взгляд. Укоризненно покачал головой.

— Что ж вы, ваше высокородие, при барыне такие страсти вспоминаете!

— Пожалуй, вы правы, — неожиданно легко согласился Громов. Повернулся ко мне. — Прошу прощения, Дарья Захаровна.

Я хмыкнула:

— После сегодняшнего утра довольно трудно напугать меня разговорами об убийстве. — потому что я сама о нем размышляю, но вслух этого лучше не говорить. — Тем более если преступника нашли.

— Разумеется. Прежний исправник знал свое дело, насколько мне известно. Впрочем, говорят, нынешний не хуже. Что скажете, Гришин?

— Грех жаловаться, — с готовностью поддакнул тот. — Что при Кирилле Аркадьевиче служил как при отце родном, что Владимир Константинович о благе государственном радеет и нижним чинам лениться не дает. И то сказать, государыни служба — она ведь беспокойная. Да хоть вас взять. Вчера копорский чай разыскиваете, сегодня даме помогаете свое у недостойного мужа истребовать.

Я мысленно ругнулась. Вот и доказывай после этого, что я не верблюд: еще чернила не высохли на бумагах о разводе, а я со «свидетелем», который на меня в карты играл, еду требовать у бывшего мужа свое.

— Служба беспокойная, одно за собой другое тянет, — согласился Громов. — Как и у вас.

— Да что я? Я — человек маленький. Куда велят, туда и еду.

— А жалование-то, поди, невеликое.

— Дык откуда ж ему великим быть. — Гришин развел руками, насколько позволял угол. — Казна не матушка родная. Ну да мы привычные: щи есть, дрова есть, чего еще. Другой раз письмецо для кого напишешь, прошеньице поможешь составить — добрые люди за то змейку дадут. Не забогатеешь, а и с голоду не помрешь.

Сказано было легко, пожалуй, даже слишком легко. Девять из десяти менеджеров не упустили бы возможности пожаловаться и на нервную работу, и на маленькую зарплату, и на дурака-начальника… впрочем, нет, при столичном проверяющем, который с тем начальником водку пьет, умный человек жаловаться не будет.

А из дураков тут, похоже, была одна я, которая сразу не сообразила, что к чему. На меня Громов давил и пытался поймать на противоречиях. Гришина будто специально подталкивал к пустой болтовне и жалобам на жизнь. Но эта пустая болтовня, как и мои уроки грамоты, скрывала допрос.

Хотя, если послушать внимательно, еще и не поймешь, кто кого допросить пытался.

— Вот на таких-то бессеребренниках мир и держится: жалование невеликое, а служба опасная. Шрам, я смотрю, вам не так давно оставили. Уж не Захара ли Харитоновича люди? — продолжал любопытствовать ревизор.

Оба посмотрели на меня.

— Ваше высокородие… — укоризненно начал Гришин, но Громов его перебил:

— Если Дарья Захаровна не имеет ничего общего с делами своего батюшки, обижаться ей не на что. А правда о его делах звучала не раз и не два, потому и оскорбить не может.

Шапка в руках пристава проделала пару оборотов.

— Его люди. Ну да дело прошлое.

— Однако громкое, — не унимался Громов. — И бумаги вышли отменные, хоть молодых учи, как дела оформлять.

— Это уж не моя заслуга.

— Ясно, что не ваша. Голова у составителя была светлая, жаль такую голову терять. Могла бы еще государыне послужить.