Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 42 – Наталья Шнейдер

— Так голова-то никуда не делась, ваше высокородие, — простодушно улыбнулся Гришин. — А куда ее приложить — на государственную службу или к хозяйству, Кириллу Аркадьевичу виднее. Государыня прошение приняла — стало быть, отпустила.

Кажется, Громов хотел сказать что-то еще, но Гришин напрягся, чуть приподняв ладонь. Громов замер. Я тоже прислушалась.

За скрипом снега и ровным стуком копыт послышалась ругань, стук — будто тащили и бросили что-то тяжелое. Мужчины переглянулись. Гришин вылетел из возка. Громов — за ним.

— Извольте объясниться, милостивый государь! — донесся до меня его ледяной голос.

— Опять ты! — взвизгнул голос Ветрова. — Пошел вон из моего дома!

Он был пьян, но выдавала это пока только интонация, как обычно и бывает на той стадии, когда язык еще слушается, а голова уже нет.

— Ваш дом состоит под описью, — ответил Громов. Ровно, как когда зачитывал выписку из маклерской книги. — Как и сундук, который выносят ваши люди. Извольте объясниться.

— Не изволю! Свое добро везу куда хочу! Тебе что за дело, шаромыжник столичный, тебе мало…

— Ворота затворить. — Еще один голос перекрыл визг Ветрова безо всякого крика. — Кучер, стой где стоишь. Сундук наземь. Наземь, я сказал, и бережно, не ронять! Кто таковы?

Гришин, наконец сообразила я. Куда только делась его негромкая речь, которая текла легко, не зацепляя сознания. Исчез мужик-простак, теперь во дворе Ветрова приказывал полицейский при исполнении.

— Прошкой… Прошкой звать, а он Никитка, — загудел чей-то бас.

Я выбралась наружу. В конце концов, мы приехали за моими вещами.

Двор замер, как на стоп-кадре. У саней над брошенным в снег сундуком два дворовых. Кучер на облучке с вожжами в руках, глядит строго перед собой, всей позой сообщая: я тут мимо ехал. Ветров у крыльца — сюртук внакидку, без шапки, лицо в пятнах, и от него метров с трех несло сивухой. А посреди двора стоял пристав Гришин — спина прямая, лицо жесткое, и шрам казался его неотъемлемой частью.

— Ты… — Ветров уставился на него, моргая. — Ты забыл, с кем разговариваешь?

— Не запамятовал, ваше благородие. — Гришин даже голоса не повысил. — И сундук сей помню. При описи в столовой стоял, под нумером означен. А означенное с места трогать без дозволения не велено. Прошка, Никита — стоять оба, понятыми будете. Ты, любезный, — он обернулся к нашему кучеру, — тоже слезай. Все одно господ ждать.

Кучер вздохнул как человек, которому за сегодня доплатили уже за все, кроме этого, и полез с облучка.

И тут Ветров увидел меня.

— А-а! — Он качнулся вперед, и улыбка его стала сальной. — Явилась. С полюбовником и с полицией — грабить! Мало тебе, что ославила меня на весь город, купчиха, теперь дом мой по бревнышку растащить желаешь? Смотрите, люди добрые: муженька по миру пустила и приехала полюбоваться!

Люди добрые — Прошка с Никитой — смотрели себе под ноги с несчастным видом понятых, которым и дальше при этом барине жить. Я молчала. Не заслуживал этот тип моих слов. Или, наоборот, брякнуть что-нибудь? Что-нибудь, что заставит Ветрова и вовсе перестать следить за языком. Потому что Гришин смотрел на него так, что было очевидно: весь пьяный бред пристав намерен внимательно слушать и запоминать, чтобы свидетельствовать, если придется.

— Чего молчишь? Язык проглотила? В консистории вон бойкая была!