Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 54 – Наталья Шнейдер

— Она меня разбудила, — сказал Громов.

Я подняла глаза.

— Бог знает, как проникла в комнату. Прыгнула прямо на кровать и принялась кусать за руку. Я успел подняться — и в окно прилетел горшок с угольями. Прямо на постель. А следом — бутыль со скипидаром.

Чашка дрогнула в моих руках, кипяток пролился на пальцы.

Громов потянулся через стол и молча вынул у меня из рук кружку. Взял мои ладони в свои — я не протестовала. Пальцы у него были ледяными. Он развернул мои руки ладонями вверх, и над ними вспыхнул тусклый, дрожащий магический свет. Громов внимательно осмотрел мои руки.

— Вы обожглись?

— Нет. Нет, все хорошо.

Он кивнул. Огонек погас, но я успела заметить, как на лбу Громова проступила испарина.

Нашел время магичить, и так еле на ногах стоит! А я обнаружила, что цепляюсь за его руки, будто пытаясь удержать. Если бы на комнате Громова были какие-нибудь магические барьеры, не пропустившие белку. Если бы он не проснулся сразу.

Угли и скипидар полетели бы прямо на него.

— Вы едва не сгорели заживо, — вырвалось у меня.

— Не сгорел же, — пожал плечами он.

Выпустил мои руки — почему-то мне стало холоднее без его ледяных пальцев — и протянул еще кусочек пряника Луше. Та возражать не стала.

Громов опустил голову. У виска волосы слиплись от воды и копоти, одна прядь обгорела почти до половины. Я смотрела на нее и никак не могла отделаться от картины: угли падают на постель, вспыхивает скипидар, а он не успевает подняться.

Громов снова потянулся через стол, поймал кончик моей косы. Волосы скрутились в мелкие кудряшки, которые тут же осыпались трухой. Снова посмотрел на меня.

— Вы могли погибнуть.

Теперь я пожала плечами.

— Жива же.

Он покачал головой. Замер, потом, будто опомнившись, выпустил мою прядь и выпрямился — тут же едва не слетев со скамьи. Тяжело оперся локтями на стол. Я поднесла кружку ко рту обеими руками, и от горячего чая загорелись щеки. Напротив Громов сунул нос в свою кружку почти зеркальным жестом.

Надо было вспомнить, что я так и сижу в одной ночнушке и босиком, уйти, одеться — в уборной должно было остаться что-нибудь сухое.

Не было сил.

Я сунула в рот сразу ложку патоки и даже не поморщилась от приторной сладости.

Какое-то время в кухне стояла тишина. Сил говорить не было. Вообще ни на что не было сил, кроме как прихлебывать чай и медленно жевать пряники, полируя их патокой. Удивительно, но ничего не слипалось — похоже, организм решил, что после всего пережитого ему положено топливо, и желательно ведрами. Громов по ту сторону стола тоже перестал изображать человека, существующего исключительно на силе воли, и поглощал патоку ложками. Чай в кружке закончился, я налила еще нам обоим.

Постепенно звон в ушах стих. Сердце больше не пыталось выскочить через горло, руки перестали дрожать. Даже кухня снова обрела нормальные очертания, прекратив покачиваться вокруг стола — а то у меня от этой качки уже начиналось какое-то подобие морской болезни. В глазах прояснилось. Я медленно допила вторую кружку, прислушиваясь к ощущениям.

Последняя ложка патоки во рту показалась тошнотворно-приторной.

Значит, хватит.

Я посидела еще немного. Да, можно встать, не опасаясь свалиться снова. И одеться наконец. Конечно, по меркам мира, в котором я выросла, эта ночнушка сойдет за суперцеломудренное летнее платье, а по здешним — мне отчаянно не хватало еще пары-тройки слоев ткани поверх нее. И обуться пора бы. С тех пор, как первый этаж тоже начали отапливать, ноги на полу не леденели, но все же не курорт.