Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 56 – Наталья Шнейдер

Наконец Громов убрал ткань.

— Все. Больше не кровит.

Я тихонько выдохнула — нога уже начинала затекать — и опустила ее на пол. Перевязывать такую царапину не было смысла.

Я выпрямилась. И обнаружила, что Громов по-прежнему стоит на коленях передо мной.

Слишком близко.

Я подняла взгляд. Он смотрел на меня. Сколько-то бесконечных секунд не происходило ничего, будто мы оба ждали, кто первый отведет взгляд.

Или не отведет.

Не отвел ни один. Громов медленно — будто специально давая мне время отвернуться — поднял руку. Пальцы коснулись моей щеки, скользнули к затылку. Пока лишь проверяя границы дозволенного, а не притягивая.

Я потянулась щекой к его ладони.

Он наклонился, и я подалась навстречу. Кто из нас первым преодолел последние полсантиметра, было уже неважно.

Его губы коснулись моих, почти невесомо. Почти так же легко, как сколько-то минут назад его руки держали мои, проверяя, не обожглась ли я. Ладонь на затылке лишь грела, но не удерживала, оставляя мне последний шанс отступить. Изобразить оскорбленную невинность, женщину, которую неправильно поняли, — хотя куда уж правильней-то. Сделать вид, будто нашло затмение.

Я ответила. С той же, неожиданной для самой себя, нежностью. Губы у него оказались сухими, поцелуй еще хранил вкус патоки и чая и запах дыма. Поцелуй длился, становясь все настойчивей, и мне пришлось вцепиться в плечи Громова, потому что мир снова качнулся — и уже не от магического истощения.

Он отстранился, на полволоса, только чтобы выдохнуть:

— Даша…

Мое имя прозвучало так странно, так непохоже на его обычное ледяное «Дарья Захаровна», что у меня на миг закончилось дыхание. Я притянула его к себе — или позволила его руке притянуть меня к нему, бог знает, это уже не имело никакого значения. Шаль сползла с него, и теперь под моими ладонями была горячая кожа. Руки скользили по его шее, плечам. С губ сорвался полувсхлип-полустон, и я развела колени, чтобы он мог оказаться ближе, чтобы прижаться к нему всем телом, чтобы почувствовать его — и его желание тоже — там, где наливалась теплая тяжесть. Поцелуй становился все жарче, все требовательнее, языки скользили, играя друг с другом.

Его ладонь прошлась по моему бедру, поднимая сорочку. Моя спустилась по его пояснице, за пояс штанов. Желание пульсировало внутри, и, не в силах с ним справиться, я обхватила ногами его бедра в понятном без всяких слов призыве.

Он зарычал мне в губы, чуть отстранился, потянувшись к застежке штанов.

И замер.

Так близко, что я не видела толком его лица — только взгляд. Расширенные зрачки, занявшие почти всю радужку. Он все еще оставался совсем рядом, так что дыхание обжигало кожу — но что-то изменилось.

Он выпустил меня, уперся ладонями в лавку по обе стороны от моих ног.

Я отстранилась, заглядывая ему в лицо. Испарина на лбу, стиснутые челюсти. Он сглотнул, кадык прошелся туда-сюда под горлом.

У одного из нас проснулся здравый смысл. Очень вовремя, ничего не скажешь.

Только телу было плевать на здравый смысл. Воздуха не хватало, внутри тянуло, ныло, толкало вперед. Я тоже вцепилась пальцами в край лавки, откинулась назад, ощутила спиной ребро столешницы.

Боль отрезвила. Я отпустила его бедра, поставив ноги на пол. Доски показались ледяными.

Громов закрыл глаза и медленно выдохнул сквозь зубы. Отстранился еще немного — но руки с лавки так и не убрал.