Книга Обреченный венец, страница 159 – Елизавета Дворецкая

— Знаешь, откуда монастырь на сем месте взялся? – строго спросила Феофания.

— Расскажи, матушка, – кротко попросила Апракса.

Отец рассказывал о побоище, но выдавать свою осведомленность она не хотела.

Феофания охотно начала:

— Давным-давно на мысу, где нынче наш детинец, стояло святилище идольское лесного племени муромы. Пришел из Киева-города, по повелению князя Владимира, воевода по имени Рагуил, по прозванию Плечей, ибо был он роста богатырского и в плечах так широк, что не во всякую дверь проходил. Велел он муроме собраться к их мольбищу, чтобы князю Владимиру клятву покорности принести и дань заплатить. Не захотела мурома, собрала войско и встала перед мольбищем. Тогда отошел Плечей и встал станом со своими полками. В день Успения Богородицы случилась между ними битва великая, и одолел Плечей мурому, ее князей да волхвов перебил и разогнал, мольбище разорил, идолов в Оку пометал, а на том месте выстроил город, в его имя названный, и был там первым воеводой. То урочище, где он стоял перед битвой, с тех пор прозвали Становищем. В память той битвы была там заложена церковь Успения Богородицы, и звали ее в Плечееве Богородица на Стану.

Этого Апракса не знала и слушала с любопытством, осматривая широкие луга и золотые перелески, где стоял, оказывается, в шатрах Владимиров воевода Рагуил. Наверное, нынешний Рагуил Елизарьевич, Всеволодов крестный брат, в честь того древнего наречен. А может, и правнук его какой. Рассказ воодушевил саму Феофанию: видно было, что она любуется этим место и гордится древней славой своего города. И Апракса подумала: дай ей бог самой прожить здесь сорок лет, и она будет так же любить здесь каждый перелесок и гордиться. Ведь здесь так красиво!

Но потом Феофания нахмурилась.

— Сюда, к церкви Богородицы, позвали нечестивые князья рязанские Глеб и Константин Владимировичи суздальских и владимирских князей, будто бы желая с ними мир утвердить. Я тогда молодка была, тебя не старше, едва сынка, Глебушку, родила. На тот совет приехали отец мой, Ростислав Борисович, и брат меньшой, Всеволодушка. Они с открытым сердцем пришли, а те аспиды на языке держали ложь ядовитую, а в душах своих черных – замыслы губительные. В шатрах пир устроили, пива, меда, вина наливали полные чары. Не ждали князья суздальские беды. Как все от еды и питья ослабели, дал знак нечестивый князь Константин, Святополк Окаянный в новом обличии, и ворвались в шатры его отроки с мечами булатными, и посекли князей суздальских, как травушку шелковую…

Феофания заговорила напевно, будто былину пела под гусли. От искреннего чувства голос ее перестал быть таким скрипучим, в нем послышалась молодая звучность, и Апракса, удивленно расширив глаза, вгляделась в ее лицо. Но это была не былина про Илью Муромца: под вражескими мечами пали самые близкие родичи Феофании, тогда еще не старой, а молодой княгини, и в тусклых глазах ее блестели слезы.

— Брат мой, отрок, Всеволодушка, вырвался из шатра того, – продолжала Феофания, и теперь ее голос явственно дрожал от плача. – Пробежал… ангел его перенес, видно… до самой церкви Успенской. Вошел в нее, к алтарю припал… След кровавый за ним тянулся. Думал, здесь спасение найти, что не посмеют убийцы в храм божий войти. Да уж сильно тяжкие раны ему нанесли… Там он и умер, у алтаря. – Феофания закрыла лицо рукой и продолжала глухо: – Меч свой успел спрятать, чтобы убийцам не достался. И где он – не ведает никто. А Всеволодушку там и похоронили, при церкви. Хотели со всеми прочими домой увезти, в Суздаль, а только на всякую ночь гроб его снова у Богородицы обретался. Дважды так он возвращался, а потом поняли, что не желает он уезжать, желает у Богоматери под покровом остаться. Для вечной памяти о грехе убийц и смерти своей безвинной.