Книга Обреченный венец, страница 54 – Елизавета Дворецкая

С этого дня Апраксе нельзя было выходить из дома – даже в церковь. Зато девушки Вронска, боярские дочери, с кем она ходила в девичьих хороводах каждую весну, теперь зачастили к ней. Из терема неслись грустные песни, причитания, жалобы, без которых никак нельзя расставаться невесте с родным домом.

Свою «красоту», то есть вышитый девичий венец, невеста по обычаю отдает младшей сестре. Варя была рада ее получить, только Мария почувствовала себя глупо. Она оказалась вовсе отстранена с этой дороги, пропустила вперед не одну, а двух сестер, а там и Лаля наладится следом. А ей – старшей дочери, любимице всего Вронска, красивой, как греческая царевна, – куда деваться? И впрямь, что ли, в монастырь? «Так тебе, Маришенка-яишенка! – думала Федотовна, помнившая, как та жаловалась. – Сама доброго жениха упустила, теперь в инокини ступай!» Федотовна больше любила Апраксу, всегда готовую поболтать с ней о хозяйстве, чем избалованную старшую княжну.

Княгиня Варвара заново принялась перебирать приданое Апраксы, уже почти готовое, но озабоченность не сходила с ее лица.

— Старуха Феофания тревожит меня, – призналась она мужу, когда тот, шатаясь после «малого запоя», которым сопровождался первый день сватовства, добрался до спальной горницы. – Так-то она на свадьбу нашу согласилась, тут на что хочешь согласишься, лишь бы внучка живым назад получить. А как он воротится домой – как бы не взбрыкнула старая кобыла.

— Я с Романушкой обговорил это дело, – отвечал Святослав. – Он как домой приедет, мне весточку пошлет: мол, все с бабкой сам уладил, не сомневайся. Иерофей намек мне дал, мол, если будет противиться старая коза, ей сами мужи плечеевские в монастырь путь укажут. И верно: коли ты стара, так ступай о душе радей, а чужой молодой век не заедай!

Варвара вздохнула и покачала головой: обещания хороши, да как на деле сложится?

С приездом Иерофея все переменилось: Роман окончательно обрел полную свободу, зато Апракса сделалась пленницей в родном доме. Подруги собирались к ней шить и петь, провожая одну из своей стаи в мужние жены, как на тот свет. Работать ей полагалось, она сидела с распущенными волосами и причитала:

Я в чужих людях, младешенька,

От работушки замаюся,

Я столбом я потихохоньку

От чужих людей наплачуся!

Уж как этим ли чужим людям

Мои слезы сладки кажутся,

Мое горе им – весельицо,

Мне кручина, а им радости!..

Мария среди двух других сестер чувствовала себя не на своем месте. С каждым часом она острее сознавала: это она сейчас должна была сидеть посреди горницы и жаловаться на разлуку с родным домом, якобы нежеланную. Несколько дней назад она и правда думала, что ей готовят участь хуже смерти, но теперь, когда эта участь досталась другой, с каждым часом в душе Марии крепла не радость, а досада, обида и негодование. Она сердилась на всех: на Апраксу, что так ловко перебежала ей дорогу, на мать и отца, которые ей это позволили, на Иерофея, который почему-то попросил для князя Романа Апраксу…

— Откуда он знал-то, что я хотела в инокини идти? – шепотом возмущалась она, когда сестры укладывались спать, а Мамышиха расчесывала ей косу – теперь эта коса, девичья краса, стала ее тяготить. – Как он мог знать? Он ведь во Вронске часа не пробыл, ни с кем из наших не говорил! А прямо с порога – подать мне Апраксинью!