Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 79 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Дальше пошла работа простая. Петлю я вправил на её законное место, шейку мешка перевязал шёлком и отсёк, а ворота стянул двумя швами.

Больше здесь сделать было нечего, и я это знал твёрдо. Настоящей починки этих ворот моя наука добилась только через сотню лет, сетками да хитрым перекроем мышцы, а у меня под рукой были шёлк и кривая игла. Пара швов удержит год, может, и пять. После кила вернётся. Стало быть, бандаж теперь Карпу до самой могилы, и сказать ему об этом придётся мне.

В нижний угол раны я заложил фитилёк из полосы. Резали мы при фонарях, на столе, который был обеденным, и рана моя загноится непременно. Пусть уж лучше течёт наружу. Затем повязка. И… всё.

В моем родном веке эта операция называлась экстренной герниотомией, или попросту — грыжесечением. Ничего сверхсложного для хирурга будущего: разрезать кожу, освободить зажатый орган из «тисков» грыжевых ворот, убедиться, что ткани не отмерли, и зашить всё обратно. Но здесь, на артельном столе в глухом девятнадцатом веке, с ложкой опия заместо наркоза и с хлебным вином заместо всей чистоты, эта получасовая банальность стояла ровно посередине между жизнью и могилой.

От разреза до повязки прошло меньше получаса. Карп был в полубеспамятстве, но дышал ровнее, и живот под моей ладонью стал мягче.

— Перенести на лавку, — сказал я. — Не кормить, покуда я не разрешу. Пить давать по ложке, губы мочить водой. Огня из-под котла не убирать, в каморке чтоб было тепло. И вот вам моя главная нужда. Как отойдут у него ветры, тому, кто первый услышит, я дам полтину серебром. Я приеду к вечеру.

Старшой поглядел на меня озадаченно, но полтина в этом доме перевесила всякую науку.

Артельные закивали. Старшой, седой мужик, стащил шапку.

— Ваше благородие… а жив он будет?

— Ежели кишка его продержится двое суток, будет. — Я домывал руки. — Ожила она у меня на глазах, да только висела в удавке семь часов, и отойти может ещё и завтра. Оттого я приеду и завтра, и послезавтра, и глядеть станем каждый день. А ты, старшой, вот что артели своей передай. Карпа скрутило не от килы. Карпа скрутило от того, что он снял бандаж и взялся за кладь, хотя ему это было запрещено, по пальцам перечислено и повторено дважды. Наказ лекаря не барская блажь. Наказ лекаря это тот же бандаж, только на дурную голову.

Старшой крякнул и поклонился.

Карп открыл глаза, когда я уже надевал верхнюю одежду. Нашёл меня взглядом и зашевелил губами. Я наклонился.

— Виноват, барин… — прошелестел он. — Обозы пришли… всякая рука в цене… Думал, разок…

— Все так думают, — сказал я. — Разок. Ты мне лучше вот что скажи. Больно было?

— Страсть, как больно. И всё эта проклятая херния!

— Hernia, — поправил я. — Так эта твоя беда зовётся по-латыни.

— А всё равно… Боль ужасная.

— Запомни эту боль хорошенько. И как кто из ваших захочет снять бандаж на разок, ты ему про неё расскажи. Подробно. С тебя, Карп Силыч, теперь не деньги причитаются. С тебя причитается быть моим наставлением на двух ногах. Чтобы всем рассказал, как нельзя себя вести с грыжей. Или с хернией, ежели тебе так складнее.

Он слабо усмехнулся, и на этот раз усмешка была уже искренней. Видимо, боль отошла.

Мы вышли. Небо серело, по Сенной тянуло первым утренним дымом.

Светало. Наступало двадцатое ноября.