Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 76 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Это как же… — Хозяйка поглядела на тетрадку. — Я, сударь, чай не приказный, чтобы записи вести!

— А я не ворожея, чтобы лечить наугад, — отрезал я. — У всякой мигрени своя повадка. Одна от бессонной ночи ходит, другая от вина, третья от голодного утра. Повадку вашу мне выдадут только записи. Месяц записей, сударыня, и я скажу, откуда ваша боль приходит и как ей дорогу перекрыть. А капли без этого знания это пустая трата денег.

С мигренью в этом веке сложно. Тут любую головную боль мигренью обзывают. На деле же мигрень — серьёзное неврологическое заболевание. И путать её с болью от напряжения, давления и от перепоя не стоит.

Потому пусть и ведёт записи.

Она ворчала, но тетрадку взяла. Куда денется! Корова её теперь состояла при науке, а с наукой не спорят.

Обратно ехали в сумерках, и Никитин прижимал реестр к груди.

А я глядел на белые крыши и считал числа. Выходило, что нынче девятнадцатое ноября.

Стало быть, завтра двадцатое.

Вот и пришёл уже почти тот день. Аустерлиц.

Остаётся только надеяться, что Сергею Бутурлину помогут мои наставления. То, что наши войска потерпят там поражение, бесспорно. Это уже никак не исправить. Вот если бы я оказался в теле Александра Первого или же в самом Кутузове… Что ж, может быть, и вышло бы изменить историю столь глобально.

Но тут я мог лишь изменить судьбу одного человека.

Кроме знаменитого побоища, завтрашний день обещал и другое. Откроется мастеркая на Литейной, и там я смогу переговорить с создателем трубок. С тем, кто создал инструмент быстрее меня.

Вот только мысли эти в моей голове крутились зря. Не время для них.

Ведь у бутурлинских ворот метался огонь.

Фонарь ходил вверх и вниз, как ходит он только в дурной вести, и держал его незнакомый мужик в рваном полушубке, а рядом приплясывал от холода и страха Гришка.

— Барин! — Он кинулся к возку прежде, чем мы стали. — Барин, скорее! С Сенной прибегли, от артельных!

Мужик стащил шапку. Лицо у него было серое.

— Ваше благородие… Карпа Силыча скрутило. Грыжа его… Кила, стало быть… — Он мял шапку и не находил слов. — С обеда вправить силится, не идёт. Уж и лёжа пробовал, и в бане грели. Живот как доска сделался, и рвёт его. Мужики говорят, помирает.

С обеда. Сейчас девятый час вечера.

Я уже не слушал. Я считал часы.

— Тяжести таскал? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Дак обозы же пришли, барин, — прошептал мужик. — Перед праздником всякая рука в цене. Он бандаж-то снял, чтоб не тёрло под кладью…

Снял бандаж. Взялся за кладь. Всё, что я запретил ему ещё на крыльце, перечислив по пальцам, он проделал наоборот, по пунктам, как по наставлению.

Самый мой забавный и смешной пациент, кажется, уже подбирается к могиле.

— Гришка, саквояж! Никитин, вы со мной! — крикнул я.

Повезло, что Никитин ещё не высадился. Вместе будет проще.

Возок развернулся, и мы понеслись к Сенной, а я глядел в темноту и делал то, чего не люблю делать больше всего на свете.

Готовился резать живого человека при свечах.

До Сенной мы долетели за четверть часа, и всю дорогу я готовил не инструмент. Я готовил Никитина.

— Слушайте, Алексей Степаныч, и запоминайте с одного раза. Кила есть кишка, вышедшая из живота в ворота, какие образовались из-за тяжёлого труда. Покуда она ходит туда и обратно, беда невелика. А нынче ворота её защемили, — объяснял я. — Кольцо жмёт кишку, как жмут палец дверью, и кровь в неё не идёт. Получается, что кишка не питается кровью уже с самого обеда. Сколько она такое стерпит, вам ни один трактат не скажет. Знаю одно. К утру будет антонов огонь, мёртвая кишка в живом животе, и тогда ему конец. А покуда прошло семь часов, и я еду резать в надежде застать её живой.