Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 77 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Антонов огонь по сути своей является некрозом. А после некроза наступит сепсис и смерть. Это я и пытался донести до Никитина.

— Так что же выходит… — промолвил он.

— Дослушайте, — попросил я. — От такого не выживают, и оттого вправлять кишку уже поздно. Вдавишь внутрь омертвелое, и человек сгорит за сутки. Остаётся одно. Резать окружающее грыжу кольцо и глядеть, жива ли кишка.

Никитин сглотнул. В темноте я не видел его лица, и был рад этому. Напряжён мой коллега был так, что я слышал это по его дыханию.

— Держать будешь свет и подавать всё, что попрошу, — добавил я. — Дурно станет, выйдешь, отдышишься и сразу вернёшься. Стыдного тут нет, стыдно только бросить.

— Не брошу, — сказал он тихо.

Карпа мы нашли в каморке на лавке, под тремя тулупами. Вокруг толклись артельные, человек шесть.

Сам он был плох. Серый, с заострившимся носом, губы сухие. Меня он узнал и попытался усмехнуться, только усмешка не собралась.

— Барин… — прошептал он. — Вот ведь как оно…

— Молчи. После наговоримся.

Я откинул тулупы. Живот у него стоял вздутый и тугой, ладонь он принимал туго, а на лёгкий нажим над пахом Карп отвечал стоном сквозь зубы.

— Рвало его? — спросил я старшого.

— С вечера, барин. Сперва щами, а после зелёным чем-то, горьким.

— Низом ходил? — спросил я про туалет, а затем добавил вопрос про газы: — Ветры отходят?

Артельные переглянулись, и ответил мне сам Карп, едва слышно.

— Ни низом… ни ветром… с самого обеда…

Вот оно, главное, и вот отчего его так вздуло. Кишка стала глухой стеной, всё нажитое за день встало и ищет выхода вверх, оттого и рвота. В моём веке это зовётся кишечной непроходимостью, и такого мужика везут в операционную немедля. Здесь везти было некуда.

В паху, справа, стояло выпячивание с доброе яблоко, тугое и не подающееся под пальцами никуда. Я поднёс фонарь и оглядел кожу над ним особо. Кожа осталась своего цвета, краснота и отёк её ещё не тронули, и это меня обрадовало сильнее всего за весь вечер. Побагровей она, и ехать было бы уже незачем.

Шесть часов, а вернее уже семь. Семь часов означали, что кишка может быть ещё жива. Десять, двенадцать, и надеяться стало бы не на что.

Везти его в больницу через полгорода значило потерять час и растрясти по мостовой то, что ещё держалось. Часы у него шли последние.

Резать придётся здесь.

Прежде всякого дела я полез в саквояж и отмерил в ложку опийной настойки столько, сколько дал бы взрослому мужику при переломе бедра, и ещё сверх того.

— Пей, Карп Силыч. Разом, не морщись.

Он глотнул, задохнулся и хрипло выругался.

Опий я в этом веке не люблю. Слишком многим он тут навредил. И одну такую вдову я нынче как раз вытаскиваю обратно. Только ничего другого у меня не имелось, а резать по живому и всухую я не согласен. Тут уже обычная хлебная водка не поможет. Настойка опия возьмёт своё через двадцать минут. Боль она не уберёт, она сделает боль чужой и вынет из Карпа память об этой ночи. Мне довольно и этого. А двадцать минут у меня всё равно уходили на воду и на стол.

— Стол вымыть кипятком, — сказал я артельным. — Фонари все сюда. Чистых рубах мне подать! Рвать их на полосы. Хлебного вина полштофа. И четверо самых крепких, чтобы держать его!

Артельные ожили.

— Барин, — Карп поймал меня за рукав. Пальцы у него были холодные. — Ты это… резать, что ли, станешь?