Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 78 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Стану.

— А без ножа никак?

— Без ножа ты к утру отойдёшь. — Я присел, чтобы глаза наши были вровень. — Слушай меня, Карп Силыч. Я тебе дал зелья, оттого будет не так люто, как могло бы. Но больно будет всё равно. Кричи, не держи в себе, тут все свои. Одного не смей. Не рвись. За то, чтоб ты не рвался, вон те четверо отвечают. Дело всё займёт меньше времени, чем ты обедаешь.

Он посмотрел на меня долгим мутным взглядом.

— Жене только моей скажи… — начал он.

— Сам скажешь. Завтра. Даже не думай. Ты у меня самый частый и самый любимый пациент. Я тебя на тот свет не пущу. Ещё лет двадцать точно не пущу, так что даже не думай со мной спорить! — воскликнул я.

Покуда грелась вода, я сидел рядом и держал его запястье. Жила под пальцем частила, за сотню ударов в минуту, и это тоже было ясно и скверно. Потом речь у него поплыла, зрачки сузились в две точки, и Карп принялся уверять меня во всякой ерунде.

Всё. Пора.

Его перенесли на стол. Я вымыл руки горячей водой, облил хлебным вином по локоть, разложил ланцеты, кривую иглу, шёлк. Никитин встал у изголовья с фонарём, и фонарь в его руке ходил ходуном.

— Ровнее свет, Алексей Степаныч, — попросил я.

Фонарь замер.

Разрез я повёл над самым выпячиванием, наискось. Карп замычал, тяжело и пьяно, и выгнулся, а четверо навалились и вдавили его в столешницу. Под кожей открылся грыжевой мешок, тугой и налитой. Я вскрыл его, и вода пошла мне на пальцы.

Первым делом я поднёс руку к лицу и понюхал.

Вода была светлая, чуть розоватая, и пахла кровью и больше ничем. Будь она бурой, будь в ней тот сладковатый мертвецкий дух, я бы уже знал ответ. Никитин глядел на меня, ничего не понимая, а я впервые за эту ночь позволил себе выдохнуть.

Я выпустил воду и увидел кишку.

Она была сизая. Сизая с багровым, и не шевелилась.

Кольцо, что её держало, я нащупал пальцем. Тугой край, врезавшийся в кишку, как бечёвка в тесто. Я завёл под край изогнутый зонд, рассёк по нему на палец, и петля подалась, освобождённая.

Теперь наступало самое страшное, и ножом тут было не помочь никому.

Ждать.

— Тёплой воды, — велел я.

Я укрыл кишку тёплой мокрой полосой и стал ждать. Ей нужно было время. Живая, получив кровь обратно, розовеет и просыпается, мёртвая так и остаётся сизой, и решить это за минуту не выйдет ни у меня, ни у самого Господа.

— Алексей Степаныч, считайте вслух до трёхсот, — велел я. — Медленно, как часы бьют.

Никитин начал считать. Голос у него сперва прыгал, а к сотне выровнялся.

— Глядеть станем по четырём вещам, — говорил я, покуда он считал. — Вернётся ли цвет. Возьмётся ли оболочка блеском, потому что тусклая означает мёртвую. Пойдёт ли по кишке волна. И бьётся ли жилка в брыжейке, вот тут, у самого корня.

Двести. Двести пятьдесят.

Карп уже не мычал, только дышал со всхлипом. Четверо держали. Фонарь стоял ровно.

Триста.

Я снял полосу.

По сизому шла розовая волна, медленная и живая. Оболочка взялась влажным блеском. Я тронул петлю пальцем, и она подобралась и дёрнулась, как дёргается всякая живая кишка, которой не понравилось, что её трогают. А под подушечкой пальца, у корня брыжейки, толкалась жилка, ровно и часто.

Четыре из четырёх.

Ещё час, может два, и никакой нож бы её не воротил. Мы успели.

Я успел.

— Жива, — сказал я вслух, и артельные за моей спиной задышали все разом, точно до того не дышали вовсе.