Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 16 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Не болит. Вот оно, самое скверное слово из всего, что он сказал.

Я взял его пятку, достал из саквояжа зонд и провёл тупым концом по подошве вокруг язвы. Никакой реакции. Провёл по своду, и опять ничего. Тронул выше, у щиколотки.

— Тут чуете?

— Тут вроде чую. Мурашки будто.

— А тут?

— А тут, признаться, ничего.

Я убрал зонд и сел на сани рядом с ним.

В моём веке, если уж говорить о полном диагнозе, этот приговор читали без запинки: декомпенсированный сахарный диабет второго типа, осложнённый синдромом диабетической стопы. Здешние лекари винили бы во всём избыток соков, но я слишком хорошо знал эту цепочку. Сначала высокий сахар выжигает нервные окончания, лишая ноги чувствительности. Потом пациент натирает мозоль, не замечает её, и крошечная царапина из-за гнилых, забитых глюкозой сосудов превращается в незаживающую язву. Организм батюшки голодал при полном желудке, экстренно сжигая жир и мышцы — оттого он и скинул пуд, продолжая есть за троих. А сукровица из гниющей раны уже пропитала кожу сапога насквозь.

— Отвечайте мне прямо, я не для любопытства спрашиваю, — заговорил я. — Сколько вы за ночь встаёте, чтобы от воды лишней избавиться?

Он замялся.

— Раза четыре. Бывает, что и шесть.

— И всякий раз помногу?

— Обильно. Как молодой конь, прости Господи.

— Пить хочется постоянно?

— Пью и не напиваюсь. Всю ночь кувшин при мне. Проснусь, выпью, лягу, а через час опять сухо во рту, будто песку насыпали. — Он вздохнул. — Матушка покойница моя тем же маялась. И тоже к старости, и тоже пила много. Так и померла, а от чего, никто не сказал.

Значит, ещё и по матери передалось.

— Устаёте быстро? Со зрением как дела обстоят?

— Устаю. Служу и к концу ослабеваю, ноги ватные. А глаза… — Он неохотно кивнул. — Мутнеют иной раз. Читаю по книге, а буквы будто в тумане плывут. Проморгаюсь, и опять ясно. Это ведь от свечей, Михайло Алексеевич, я при свечах много лет читаю.

Я поглядел на него и понял, что тянуть незачем.

— Это не от свечей. И не старость. У вас, отец Афанасий, мочеизнурение.

Так в этом веке и называли сахарный диабет.

Он помолчал. Слово это в его веке знали и боялись, хоть и не понимали.

— Сахарное? — спросил он тихо.

— Похоже, что так. Проверить можно, только проверять станем не нынче, а за сутки.

— Это как же?

— А так. Возьмёте дома посудину с крышкой и всё, что за сутки выйдет, сольёте туда до капли. Ни единого разу мимо. И привезёте мне.

Отец Афанасий вздохнул, но спорить не стал.

Язву я промыл тут же, при фонаре, наложил повязку и велел ему обуваться осторожно, не на босу ногу. Сани он развернул к воротам уже в четвёртом часу, и я долго слышал в темноте, как скрипят по снегу полозья.

Бутыль он привёз третьего января, из-под кваса, и, ставя её на стол, отвёл глаза

— Стыдно, Михайло Алексеевич.

— Стыдно будет, ежели я вас стану лечить наугад.

Я перелил, отмерил и записал число. Полторы бутыли за сутки, а у здорового человека за сутки должно выходить гораздо меньше. Одно это число говорило больше, чем весь наш давешний разговор на морозе.

Лекари этого века в таком случае поступают проще: пробуют на язык. Так делали в Индии за тысячу лет до нас, так делают нынче и в Лондоне, и всякий здешний доктор, услыхав про мочеизнурение, первым бы делом потянулся к пальцу. Мне этого не требовалось. У меня был огонь.