Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 57 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я глядел на Никитина и мысленно снимал перед ним шляпу.

Три ответа — и все три как мне надо. Переводчика по должности нет. Больной иностранец есть. К горячечным нельзя. Никитин не солгал ни в едином слове, и врагу не за что было зацепиться. А главное, он отбил атаку, даже не поняв, что эта атака в принципе проводилась. Отбил её порядком. Тем самым карантинным порядком, который я завёл и за который меня грыз ранее Званцев.

— Правильно ты ему всё сказал, Алексей Степаныч. — Я хлопнул его по плечу. — Лучше и не скажешь. И вот что. Ежели этот человек или другой какой снова про иностранца спрашивать станет, отвечай слово в слово так же. И мне сказывай тотчас. Уговор?

— Понял, чего ж не понять. — Он поглядел на меня искоса. — А что за человек-то, Михайло Алексеевич? Недобрый?

— Похоже на то. Разузнаю, скажу. Покуда просто помни. Про того больного лишнего не болтать никому.

Готье я нашёл в его каморке над книгами и пересказал всё. Он выслушал молча, только пальцы его замерли над страницей.

— Быстро он, — проговорил француз наконец. — Быстрее, чем я думал… Что ж. Стены у вас тут добрые, мсье. Посижу за ними ещё.

У крыльца меня перехватил Фома Игнатьевич с хозяйственной проблемой. Водовоз расплескал у дровяного сарая полбочки, за ночь прихватило, и теперь у сарая каток, баба с вёдрами уже падала.

— Песком присыпать, и нынче же, — велел я. — И золой из печей. Не хватало мне переломов на своём же дворе.

— Присыплем, батюшка, присыплем. Вот дров перетаскаем и присыплем…

Я кивнул и забыл об этом через минуту. Только интуиция мне всё равно подсказывала, будто случившееся к добру не приведёт.

* * *

У Лемке на заводе я не был давно, и за это время двор переменился так, что я встал в воротах.

Печь я застал разобранной наполовину, и около неё хозяйничал Мироныч. Старик воротился из нашего похода не отдыхать. Он ползал вокруг печи с бечёвкой и угольком, мерил, метил и покрикивал на обоих подмастерьев, как старший артели.

— Тулово сюда ляжет! — Он показал мне бечёвку, натянутую меж двух колышков. — Печь под него перекладываем, топка снизу, жар пойдёт вкруговую, по всему брюху. А тут, гляди, барин, подушку кладём, кирпич на ребро, чтоб медь на голом огне не горела.

— А успеем к приходу кубов?

— К приходу не успеем, так у нас и работа допрежь есть. — Он повёл меня к верстаку, и на верстаке я увидел приготовленное. Слитки олова, серые бруски нашатыря, паклю, склянку с кислотой. — Перелудка, барин. Куб придёт, мы с него старую полуду сгоним начисто и наведём новую.

— А без неё никак? — Я спросил нарочно, потому что рядом встали оба подмастерья, и пусть слушают. Всем полезно будет.

— Никак! — Старик даже руками всплеснул. — Медь голой оставлять нельзя, барин. Кислое да солёное медь ест и наедает с неё ярь. Зелень такую, ты видал на старых котлах. А ярь эта ядовитая: со всякой едой в брюхо идёт. Потому всякий котёл, всякий куб изнутри кроют оловом. Еда его не берёт. Старая полуда на кубе съедена, свинцом дешёвым правлена, ей веры нет. Сгоним, наведём чистую, оловянную, и вари в нём хоть соль, хоть кисель, ничего худого не выварится.

Я слушал и радовался. Старик, сам того не зная, читал моим людям лекцию о пищевой безопасности, и лекция была правильной от первого слова до последнего. Свинец в полуде, между прочим, в моём веке числился бы отравлением на производстве, а тут он числился экономией.