Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 86 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И это попахивает бедой.

— Оба во двор, — сказал я пациенту и его жене. — Ни в сени, ни в покой, во двор. Тулуп на нём оставить.

Никитин глядел на меня секунду, потом кивнул и пошёл боком, спиной к стене, огибая лавку по широкой дуге. Соображал он всегда быстрее, чем говорил.

Баба заголосила у меня за плечом.

— Батюшка, куда во двор, он же горит весь, четвёртый день горит!

— Знаю, что горит, — ответил я. — Оттого и во двор. В избе тепло у печки, а у меня тут полторы сотни таких, кому этого жара не пережить. Идите за мной, Марфа. Как звать-то мужа?

— Арсением звать… Гущин мы, при мастерской шорной живём, в Свечном.

Я запомнил и её лицо, и слово «живём», от которого у меня в голове появились ещё более недобрые мысли.

Живём. При мастерской. Стало быть, не одни.

Проклятье… Зараза же могла и другим передаться!

Во дворе стоял мороз градусов в восемнадцать, снег визжал под сапогами, и звёзды над кровлей висели крупные. Такие в моём веке не увидишь, зато здесь… Красота.

И полюбовался бы я этой красотой, если бы не скверная ситуация.

Гущина усадили на дровни, накрыли рогожей, жена села рядом и держала его за рукав. Я велел служителю встать в трёх шагах и никого не подпускать. Сам пошёл будить главного лекаря.

Робек жил при больнице, поэтому достать его можно было в любое время, кроме тех дней, когда он бывал в отъезде. Открыл он на второй стук, в халате поверх исподнего, и волосы у него с одного боку стояли дыбом. Я сказал три слова. Он оглядел меня снизу вверх, потом сел на кровать, и я услышал, как у него скрипнули колени.

— Вон со двора, — выговорил он. — Немедля. Вон, и обоих!

— Куда вон, Михаил Михайлович? — уточнил я.

С Робеком советоваться есть смысл. Он в оспе разбирается ввиду своего опыта.

— В оспенный дом!

— Который на другом конце города. Мы повезём его туда на извозчике, а извозчик после нас повезёт седоков от заставы до Невского. — Я подождал. — Или он пойдёт домой. А дом у него в Свечном, при шорной мастерской, где на одном полу спят девять душ, и над ними хозяин с семейством. И назавтра он пойдёт за хлебом в лавку. И в церковь, потому что первая неделя поста. Вы этого хотите, Михаил Михайлович?

Он молчал. Нашарил ногой валенок, надел его, потом второй, и всё это время глядел в пол мимо меня.

— Я же видел эту дрянь, — сказал он наконец. — Не вашего мужика, не поймите неправильно. Я оспу видел, Михайло Алексеевич. В восемьдесят девятом году, на Камчатке, острог в шестьдесят дворов. Мы приехали туда прививать, и мы опоздали на месяц. Я вам не скажу, сколько там померло, потому что считать было некому. Так что не надобно мне объяснять, чего я хочу!

Недоспавший Робек, на удивление, был куда менее приветливым, чем обычно. Скорее слишком уж раздражённым.

— Тогда не гоните его, — сказал я. — И не берите к нам. Вынесите.

Он поднял голову.

— Как это, вынести? — нахмурился он.

— Задворки. Старая банька у ледника, что мы не топим с осени. От неё до ближнего окна саженей сорок, и ветер там от нас, я мерил по дыму. Топить баньку, положить его туда с бабой, приставить своих служителей, и к нам этих служителей не пускать вовсе. Своя посуда с меткой, свой котёл, своё платье, бельё жечь на месте. Через двор к баньке ходу нет никому.

— А ежели он помрёт?

— Тогда мы его схороним, и я сам буду глядеть, чтобы тряпьё сожгли, а не продали, — убеждал его я.