Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 89 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Тут уж он не смог скрыть истины. Моя правда здорово его напугала.

— Восемь, — выговорил он. — Со мной девять. Двое без бумаг, из Ярославской, я их за харчи держу…

— И слава богу, что сказали. — Я вынул лист. — Теперь слушайте, и слушайте до конца. Работу вы нынче остановите.

— Как остановлю⁈ — Он даже задохнулся. — У меня заказ на упряжь к Пасхе, у меня…

— На две недели. Четырнадцать дней все ваши сидят по домам, во двор выходят до нужника и назад, чужих в мастерскую не пускать, готовую работу за ворота не выносить. Всякое утро я или Алексей Степанович приезжаем и глядим всех. У кого подымется жар и заломит поясницу, того везём к нам сразу, и он покуда ещё будет жив.

— По миру пустите, — сказал Аникеев. — Ей-богу, по миру…

— Разорит вас другое, — ответил я. — Ежели оспа пойдёт по мастерской, вы схороните половину, а другая половина уйдёт от вас на всю жизнь рябая. И весь Свечной переулок будет знать, что зараза вышла со двора Аникеева. Тогда вам заказов и на Пасху не понесут. Никогда уже не дождётесь.

Он глядел на меня, и я видел, как у него ходит кадык.

— А кормиться нам чем эти две недели?

— Убыток ваш будет посчитан, и по нему станет плачено, — сказал я. — Уж с этим разберёмся.

Позади хлопнула дверь.

Я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как из-за поленницы метнулась к воротам тонкая фигура в накинутом армяке.

— Петька! — заорал Аникеев. — Петька, стой, куда!

Гнаться за ним по переулку было делом пустым, и я побежал через двор, наискось, к ледяному спуску у забора, потому что там переулок делал колено, и всякий бегущий выходил обратно к канавке. Сапоги скользили, я едва не сел, схватился за жердь и вылетел на лёд как раз ему навстречу. Парень был лет семнадцати, тощий, с красными от мороза ушами, и дышал он часто и мелко.

— Стой, — сказал я, и сам дышал не лучше. — А ну, стой! Далеко ли собрался?

— Пустите, барин! — Он попятился. — Не пойду я в больницу! Оттуда не выходят!

— В больницу тебя никто не зовёт. Ты здоров.

Он остановился и заморгал.

— Как здоров?

— Так. Здоров и годен, и потому тебе велено четырнадцать дней сидеть дома и есть кашу. — Я вытер рукавом лицо. — Ты почему бежал-то, Петь?

— У меня сестра, — сказал он, и голос у него сорвался. — Сестра у меня в Коломне, в услужении. Батька помер, мамка померла, она одна и осталась. Мне на неё носить надобно, я четвертак в месяц ношу. Как я две недели сидеть стану?

Вот и всё. Вот и вся его тайна, за которой я бежал по льду.

— Как звать сестру?

— Дуняшкой… Авдотья.

— Гляди сюда. — Я вынул из кармана бумажник и отсчитал деньги. — Три рубля. Это не подарок, это тебе за четырнадцать дней. Отработаешь после, будешь у меня в больнице дрова колоть. Дуняшке твоей я нынче же пошлю сказать, что ты живой и что ходить к ней тебе покуда нельзя. И письмо ей писарь напишет, я велю. А ежели ты нынче побежишь в Коломну и принесёшь ей оспу, то через две недели некому будет носить четвертак. Ты меня понял?

Парень смотрел на деньги в моей ладони и не брал.

— Барин… а правда, что от неё каждый второй помирает?

— Каждый третий, — сказал я. — И оттого я тут стою на льду и уговариваю тебя, вместо того чтобы спать. Ясно всё, надеюсь? Аль повторить?

Он взял. И пошёл впереди меня обратно во двор, ссутулясь, а уши у него всё так же горели.