Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 88 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Выбор и в самом деле невелик. Прививка или, с очень высокой вероятностью, смерть.

Робек долго глядел мимо меня, в тёмное окно.

— Пишите порядок, — сказал он. — Нынче же, покуда никто не кричит. Как в январе писали, тем же слогом. Кто ходит к оспенному, тот не ходит более никуда. Платье особое, за порог в нём не выходить. Посуда с меткой. Бельё жечь. Прививать только тех, кто в списке, и всякого записывать с числом и часом. Я подпишу нынешним числом.

— Отчего нынешним?

— Оттого, Михайло Алексеевич, что бумага, писанная до случившейся ситуации, весит вдесятеро против бумаги, писанной после. — Он поднял на меня глаза, красные от свечи и недосыпа. — Этому я вас тоже учил, и вот это вы запомнили лучше прочего.

К четырём часам утра банька топилась. Фрол уехал на Охту в шестом часу, ворча про пост, про мороз и про то, что не хочет возиться с коровами посредь зимы.

Никитин сидел в лекарской над чистым листом и заводил реестр заново, и рука у него была быстрая. А я писал порядок, и на восьмом пункте у меня начали слипаться глаза. Я сунул голову в ушат с ледяной водой, чтобы дописать девятый.

В листе, что мы завели на Гущина, стояло всё по науке нашего лекаря Плетнёва. Привезён в шестом часу пополудни. Сопровождён женой на извозчике, извозчик найден и записан. Жар четвёртый день. Живёт при шорной мастерской купца Аникеева в Свечном переулке. Вчера был у обедни.

На этом последнем слове я и понял, что спать мне нынче не придётся вовсе.

Контактные, чёрт меня раздери… Сколько же людей уже успело с ним проконтактировать?

И главное прививать контактного, как и остальных подобных, в данный момент было невозможно. Благодаря Робеку я знал, что цепочка передачи «коровей оспы» прервалась не только у нас, но и у остальных лекарей Петербурга.

Другими словами, оспенный дом проблему не решит.

Зато её могу решить я.

Постепенно, своими методами.

Мы выехали в девятом часу, я и Никитин, в казённых санях. Уже стояло розовое утро, дым из труб шёл столбами, значит, мороз держался. Я вёз с собой пузырёк уксуса, кусок мыла, чистое платье в мешке и список из шести строк.

— Алексей Степаныч, — сказал я по дороге, — мы нынче с вами не лечим.

— А что делаем? — не понял Никитин.

— Торгуемся, — заявил я.

Вскоре мы прибыли в Свечной переулок. Шорная мастерская купца Аникеева стояла во дворе, дверь была подпёрта поленом, и внутри стучали. Сидор Ильич Аникеев вышел ко мне сам, в тулупе поверх фартука, крупный, румяный, с приветливыми глазами человека, который сейчас будет мне врать.

— Здравия желаю, ваше благородие. Сенька-то наш, слыхал, слёг? Хворый был, точно. Мы ему и говорили, лечись! А он всё не хотел.

— Слёг, Сидор Ильич. У него оспа, — прямо ответил я.

Румянец с него сошёл моментально.

— Господь с вами… — только и смог промолвить он.

— Сколько у вас в мастерской народу?

— Дык… четверо, ваше благородие. Четверо со мной.

Я прошёл мимо него внутрь, и он не посмел меня удержать. В мастерской было темно, тепло и тесно. Я поглядел на печь, на стол и посчитал.

— Мисок семь, — сказал я. — Ложек девять, и три из них мокрые. На полатях лежанок семь, и на семи лежит потник. Сидор Ильич, я не в приказ пришёл и доносить на вас не стану. Мне надобно число верное. Удобного мне не надобно. Сколько у вас на самом деле тут человек? Это, без преувеличения, вопрос жизни и смерти.