Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 107 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Так это он мне склянку… — проговорил барон, и договаривать не стал. Голос у него сел, и я шагнул к нему прежде, чем понял, что делаю, потому что цвет его лица мне не понравился. Он отмахнулся. — Не лезь. Стою. Всё хорошо! — затем перевёл взгляд на сына. — Сергей. Ты знал?

— Знал с вечера, отец. Михайло позвал меня к двери. — Сергей не поднял головы. — Я бы и без него пошёл, ежели бы знал раньше.

— Ты бы и без него пошёл, — повторил барон. И вдруг опустил саблю остриём в пол и опёрся на неё, как на палку. — Дарья Гавриловна. Велите принести мне вина. И ему, — он мотнул головой в мою сторону, — тоже. А этого… — Он поглядел на Капитона так, что тот перестал сипеть. — Этого в чулан под замок, при свече, чтоб не удавился до утра. Утром разберём.

— Ему лицо надо перевязать, — сказал я. — Сейчас, покуда не поздно.

— Лицо?.. — Барон уставился на меня с изумлением. — Ты его лечить собрался?

— Я лекарь, Пётр Кузьмич. Я перевязываю того, кто обжёгся. А кто он, разберём после, вы верно сказали.

Барон покачал головой, и я не понял, было это осуждение или что-то другое.

— Иди перевязывай, — проговорил он. — Стратег.

Лицо Капитону я перевязал ночью, в чулане, при свече и при Сергее, и это была самая странная перевязка за всю мою здешнюю практику.

Ожог был неглубокий, зато широкий, на полщеки и лоб. Я промыл его холодной водой, долго, покуда Капитон не перестал дёргаться, и наложил чистый холст. Матрёна, присланная с водой, предлагала гусиное сало, как здесь принято, и я отказался так резко, что она обиделась. Сала на ожог не класть, это я знал твёрдо, и объяснять почему было некому и некогда.

Капитон за всю перевязку не сказал ни слова. Только глядел на меня одним глазом из-под холста — так, как смотрят на человека, которого не понимают.

Утром кабинет проветрили, и допрос начался.

Барон сидел в своём кресле, в сюртуке, при полном сознании своих прав хозяина. Сергей стоял у двери. Капитона усадили на табурет посреди комнаты, с перевязанной головой и связанными руками, и я сел напротив, так, как сажусь перед больным, которому предстоит говорить о неприятном.

Вести допрос барон уступил мне. Не сразу и не молча, но уступил.

— Капитон, — начал я. — Долото твоё у нас. Серебро твоё тоже. Склянка, которую ты нёс в мои бумаги, у нас, и лист при ней. Отпираться тебе нечем и незачем. Я не спрашиваю тебя, что ты делал. Это я знаю. Я спрашиваю, кто велел. Отвечай, и давай по порядку, с самого начала.

Капитон молчал.

Не хочет признаваться. Что ж, ладно, на этом я не закончу.

— Ты пойми одно, — продолжал я спокойно. — Тебе платили серебром за то, чтобы ты остался в тени и молчал. Ты в тени уже не стоишь. Молчать тебе платить никто больше не станет. А вот те, кто платил, теперь очень захотят, чтобы ты молчал даром и навсегда. Подумай, кому ты нынче нужнее живой. Им или нам.

Это он понял. Я видел, как что-то изменилось в его перевязанном лице.

— Человек подошёл, — сказал он глухо. — Зимой ещё. У кабака, что на углу. Сказал, что знает, сколько мне платят, и знает, что у меня баба в деревне хворает и деньги нужны.

— Какой человек?

— В сером кафтане. Сухой такой. Лет пятьдесят. Говорит чисто, как приказчик из хорошей лавки. Имени не сказывал, и я не спрашивал.

— Что велел?

— Сперва ничего. Глядеть велел. Кто к барону ходит, о чём говорят за столом, куда вы, барин, ездите и когда. Платил по полтине за раз. — Капитон сглотнул. — Потом велел про шкаф. Где склянка стоит, как заперто. Я сказал. Он через неделю принёс другую склянку и велел подменить.