Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 109 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Первое, Пётр Кузьмич. Соль.

— Хина, — уточнил барон, устраиваясь в кресле. — Говори по-людски.

— Хинная соль. Куб за Рогаткой варит пятую закладку. Выход против старого куба впятеро, я обещал, и он вышел. Соль идёт фунтами, а не унциями. Берут аптеки, кроме Функовой, берёт Мариинская для обозов, взяли два госпиталя. — Я положил перед ним лист. — Вот что она принесла за весну. Больше, чем трубки и градусники за всю прошлую зиму вместе.

Барон поглядел на цифру и поднял брови.

— Это с одного куба?

— С одного. А Виллие ждёт пробную партию для армии. Ежели она пройдёт, куб понадобится второй.

— С ума сойти…

— Второе, — продолжал я. — Трубки. Сила Гордеич режет их дюжинами и с каждой проданной под клеймом наша с вами доля. Третье, градусники Акима Фадеича, те же дюжины, идут по лекарям в Москву и в Ригу. Ваша четверть сверху, Пётр Кузьмич, за эти полгода выросла.

— Четверть… — Барон крякнул с удовольствием. — Загряжский своего рысака давно проел. А градусники всё несут. Дальше.

— Дальше инструмент Шамшева. Зажимы с защёлкой берут госпитали, и берут не по одному. Доход пополам, как уговаривались. Сверху ещё мои собственные инструменты. Пробы коры просели из-за даровых бумаг Функа, врать не стану. Но Виллие велел описать мою пробу для военной фармакопеи, и когда она там встанет, за пробой пойдут к нам, а не к Функу, потому что армия верит книге, а не аптекарю.

— А больные?

— Больные платят. — Я помолчал, потому что это было для меня самым новым. — Круг её превосходительства Хвостовой оказался широк. Дамы везут ко мне кожу, старики сердце, отставные колени. Платят так, что жалованье всем нашим людям на дворе кроется само, без вашего кошелька и без моего.

Порфирий Саввич подвинул барону последний лист.

— Итог за весну и начало лета, Пётр Кузьмич. Внизу.

Барон поглядел на итог, потом на меня и потом опять на итог.

— Михайло, — сказал он медленно. — Ты понимаешь, что твой двор себя окупил?

— Понимаю. Я это посчитал на прошлой неделе и не поверил, оттого и позвал Порфирия Саввича считать заново.

Год назад я считал хину унциями и жил на жалованье лекаря. Полгода назад мы вчетвером сидели над картой города и не знали, с чего двор будет жить первые месяцы. Нынче он жил сам. Это была новая ступень, и я стоял на ней обеими ногами, и ощущение было непривычное, как после долгой болезни, когда впервые встаёшь и не понимаешь, отчего не кружится голова.

— Окупил! — Барон хлопнул по столу. — За несколько месяцев! Я, когда деньги давал, считал так. Пропадут, не жалко, зато Сергею глаз сберегли. Вернутся через пять лет, слава богу. А они через полгода вернулись и ещё несут!

Он поднялся, прошёлся мимо меня по кабинету, остановился у печи и постучал пальцем по холодной дверце.

— А ведь этот, — он кивнул на топку, — вот это самое Капитон и жёг. Понимал, шельма, куда суёт.

— Понимал тот, кто ему платил, — ответил я. — Вот вы сейчас увидали цифру, Пётр Кузьмич, и порадовались. А теперь увидьте её так, как её видят с Гороховой. Полгода назад мы были лекарем с жалованьем и аптекарем. Нынче двор кормит два десятка человек, варит соль, режет инструмент, принимает больных и печатает книгу. И на нас глядят с Гороховой и считают то же самое, только с другим чувством.

Барон перестал стучать по дверце.