Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 108 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ты знал, что в ней?

— Он сказал, что барин полечится и встанет. — Капитон поглядел на барона и опустил глаз. — Полечится, говорит, и встанет. Я и подумал, что оно так. Я в снадобьях не разумею.

Барон в кресле пошевелился, и Сергей у двери сделал шаг, и я поднял руку, останавливая обоих.

— Дальше.

— Дальше велел шкаф ломать, чтобы на замок подумали. Я сломал. А после, как барин встал, серый сказал, что дело не вышло, и дал мне склянку с бумагой. Велел положить к бумагам лекаря, к тем, что барон у себя держит, и лежать ей там до его слова.

— До какого слова?

— Не знаю. Сказал, придёт срок, он скажет. Сказал ещё… — Капитон помолчал. — Что лекарь скоро в большие люди пойдёт, и надо, чтоб у больших людей нашлось на него что-нибудь.

Я поглядел на барона, и он ответил мне тем же взглядом. Оба мы подумали об одном и том же, и слово «Павловск» никому из нас произносить не понадобилось.

— Когда встречаетесь? — спросил я.

— В воскресенье, после обедни. В трактире у Сенной, где извозчики. Он всегда там сидит, у окна, и я подхожу первый.

Дальше спрашивать мне было нечего. Всё, что знал этот человек, он выложил, и знал он немного, потому что таких людей и берут за то, что они знают немного.

Капитона увели, и мы остались втроём.

— В полицию, — сказал барон. — Нынче же.

— Пётр Кузьмич, дайте мне подумать вслух, а после решайте, дом ваш. — Я встал. — Полиция возьмёт истопника и запишет истопника. Серого она не возьмёт, потому что он не придёт туда, где полиция. А серый это единственная нитка к тем, кто платит. Оборвём её нынче, второй такой не будет.

— И что ты предлагаешь?

— Воскресенье. Трактир у Сенной. Серый сидит у окна и ждёт своего человека. Пусть человек придёт. Только не Капитон, а тот, кто сумеет разглядеть серого, запомнить и проводить до дома. Антон Николаевич Ртищев отставной офицер, и лицом его в трактире не знает никто.

— Ртищев хром, — сказал Сергей от двери.

— Хромой офицер в трактире у извозчиков как раз никого не удивит. А проводить серого можешь ты. Издали.

Сергей и барон переглянулись, и по этому взгляду я понял, что отец и сын в первый раз за долгое время думают одинаково.

— До воскресенья, — сказал барон. — А после, ежели твой серый не явится, истопника в полицию, и не спорь.

— Не буду.

Одно я отметил себе отдельно, когда шёл к себе. Записи мои по эфиру, те, что Виллие велел держать в одном списке, в печь не попали. Они лежали у меня, а не на столе барона, и это единственное, чему я в ту ночь по-настоящему обрадовался.

* * *

Бумаги общества, сгоревшие в печи, оказались единственной потерей, о которой я не пожалел.

Порфирий Саввич, наш стряпчий, держал их в двух списках. Он завёл эту привычку с бумаг о передаче двора, когда возил копии по ведомству, и с тех пор всякий лист у него существовал дважды. Я смеялся над этим поначалу. Теперь не смеялся.

Он привёз мне второй список через два дня и сам вызвался разложить перед бароном всё дело по статьям, потому что Пётр Кузьмич, как компаньон, имел на это право, а спрашивал последний раз ещё в первую зиму.

И вот мы сидели в кабинете, проветренном, с новым сукном на столе, и Порфирий Саввич раскладывал листы, а я говорил.

Стряпчий наш был человек сухой, точный и не любивший слов, где хватало цифры. Он раскладывал листы так, как я раскладываю инструмент перед работой, каждый на своё место, и по одному этому я понимал, что итог внизу ему нравится.