Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 116 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Последний шов я завязал часа в три пополудни.

Правая рука Демьяна больше не дёргалась. Я ждал припадка, держа пальцы на его запястье, и Ларрей ждал рядом. Припадка не было ни через четверть часа, ни через час.

Потом Демьян открыл глаза и повёл ими по сводам кирхи, не понимая, где он.

— Где я? — спросил он хрипло, по-русски.

— У французов, братец. В плену. — Я наклонился к нему. — Сожми мне руку. Правой.

Он сжал. Слабо, но сжал.

Ларрей выпрямился и долго смотрел то на Демьяна, то на мои руки.

— Где вас этому учили, мсье Салтыков?

— Головы моё ремесло, — ответил я. — Зимой в Петербурге я вскрыл череп мастеру, который расшиб голову о накат. Нынче он опять работает.

— Об этом надо писать.

— Напишу, когда вернусь домой.

Ляховский мыл руки в тазу рядом со мной и тёр их дольше, чем было нужно.

— В Пултуске я думал, что русские лекари своих бросают, — сказал он, не глядя на меня. — Теперь буду знать, что не все.

Я кивнул ему и взялся за полотенце.

Перед уходом я растолковал Ларрею, что делать с Демьяном. Кровь ему не пускать вовсе. Лежать высоко, голову держать в холоде, повязку смотреть утром и вечером, а холст из раны вынуть на второй день. Ежели пойдёт жар или начнётся припадок, повернуть на бок, не держать силой и прислать за мной.

— Смотреть его я буду сам, — пообещал Ларрей. — А ответ Штоссу пришлю вам с Ляховским.

* * *

На наш берег я вернулся, когда солнце уже касалось воды. Никитин ждал у лодок и, увидев меня, перекрестился.

— Голову, значит, вскрыли? У французов? — спросил он, когда я рассказал.

— Вскрыл. Нашему егерю.

— А Ларрей что?

— Придавливал края и подавал мне подъёмник.

Никитин помолчал, переваривая это, и вдруг расплылся в улыбке так широко, что я тоже рассмеялся.

Пултусского полкового лекаря я разыскал в третьем лазарете. Он сидел на ящике у котла и чистил ножи.

— Двадцать шесть из ваших сорока трёх дожили до весны, — сказал я. — Их приняли французы и увезли во Францию.

Он отложил нож, перекрестился и уставился на огонь под котлом.

Утром одиннадцатого меня перехватил у лазарета штаб-лекарь Гюбнер, тот самый, что спорил со мной о речной воде. Про мою поездку он узнал раньше, чем я успел кому-нибудь рассказать.

— В главной квартире уже говорят, господин Салтыков, что вы ездите к французам обедать, — сообщил он, поджав губы.

— Обедать мне там было некогда, господин штаб-лекарь. Я резал голову нашему егерю.

— Нашего егеря вы получили бы и так, по размену.

— Демьяна Котова по размену вы получили бы только в гробу, — возразил я. — А так получите живым.

Гюбнер помолчал, хотел что-то ответить и не ответил. У нижних ям, я заметил, по-прежнему стоял его часовой.

Потом я был у Виллие, и он читал мои листы молча, покуда не дочитал. На первом я записал, что у французов устроено лучше нашего. Фуры на рессорах, с выдвижным полом, куда раненого кладут, не перекладывая. Хирурги при фурах верхом, у самой линии огня. Лёд от боли. И раненые в лазарете лежат по тяжести ран, чина там не спрашивают.

Второй лист был о том, чего у Ларрея нет вовсе. Пакетов у них нет совсем, и носильщиков из рот тоже. Руки известью у них моет один Ларрей, и тот со вчерашнего дня.

На последнем я выписал двадцать три наших пленных, с полками и ранами, и в самом низу Демьяна Котова.