Книга Изгнанник, страница 174 – Женя Гравис

Аметистов казался в известной степени чудаком, но чудаком с добрыми побуждениями и отзывчивой душой. По крайней мере, в это хотелось бы верить.

— А я ей предложение делал, руки и сердца, – сообщил он вдруг после паузы.

— Отказала?

— Увы. Ответила, что мое служение слишком благородно, чтобы смешивать его с семейными делами и бытом. Что я не должен уходить от своего призвания, а она от своего. Ах, как она была права…

— Вас разве не расстроил отказ?

— Расстроил, конечно. Однако, поразмыслив, я понял, что дружеская поддержка Анны Васильевны для меня гораздо ценнее. Как жаль, что я не смог ее уберечь…

— Сочувствую вам, – ответил Самарин. – Но вряд ли вы смогли бы что-то сделать, флигель сгорел очень быстро.

— Я понимаю. Но теперь мне еще больше хочется кого-то спасти, в память о ней. Какую-нибудь заблудшую душу.

— Кстати, о них. Думаю, вам знаком Прохор Лобанов, рабочий, из бондарей. Он сюда не заглядывал?

— Заглядывал, и не раз! Несчастный человек, слабый духом, жертва дурной привычки. Мне казалось, я почти смог его вразумить, но… Вино его и погубило, как я и боялся.

— Когда вы последний раз с ним говорили?

— В вечер его смерти, за несколько часов.

— Вот как. Почему нигде в рапортах это не отмечено?

— А никто не посчитал нужным со мной разговаривать, – обиженно отозвался Афанасий Петрович. – Они же не воспринимают меня всерьез.

— А Лобанов о чем с вами беседовал?

— Он был, что называется, сам не свой. – Аметистов понизил голос. – Немного навеселе, но на ногах держался крепко. И он беспокоился.

— О чем же? – Самарин машинально тоже сбавил тон.

— Сказал, что вызнал одну тайну про Рощу, но боится рассказать: вдруг рощинские узнают и отомстят.

— Афанасий Петрович, вы хоть понимаете, что это похоже на причину для убийства? – Самарин от неожиданности чуть не уронил кружку.

— Так он ведь никаких имен не назвал, – развел руками председатель. – Я даже не знаю, что это за тайна. Понял лишь, что она как-то с Рощей связана. Нашим я и говорить не стал – они никогда меня не слушают.

— А вы не пытались Лобанова подробнее расспросить?

— Пробовал… Видите ли, Прохор по части разговоров не силен был. А в тот вечер вообще что-то бессвязное нес – про тайну эту, про Ялгара и его внучку, про то, что он, Лобанов, теперь важный человек.

— И вы не придали этому значения?

— Думаете, это первые бредни, что я от него слышал? До того, месяцем раньше, он мне рассказывал, что в городской больнице призраки умерших по коридорам бродят, а еще до того – что скоро Броня разольется и город затопит. Мол, было ему такое видение. Боюсь, сильно у него голова затуманена была.

— Хорошо бы, Афанасий Петрович, вам все эти бредни вспомнить и записать. Слово в слово, как помните.

— Думаете, это важно? Не полная чушь?

— Не знаю, но проверить стоит. Если человек чего-то боится, а ночью внезапно умирает – это повод присмотреться внимательнее. А кстати, Анна Васильевна вам никаких опасений не выказывала?

— Что вы, она вообще ничего не боялась.

— Ну это весьма смелое заявление.

— Она не боялась идти наперекор обстоятельствам. И людям.

— Вы знаете о ее конфликте с Ялгаром?

— Для нее это был не конфликт, а вызов, а несогласие Ялгара – лишь небольшое затруднение. Она была не из тех, кто так быстро сдается.