Книга Изгнанник, страница 211 – Женя Гравис

— Разлучить семьи?

— Им только на пользу пойдет. В Бронске люди добрые, сострадающие. Разобрали бы вмиг этих детишек на воспитание. Их еще не поздно спасти. А взрослые… пусть одумаются, покаются. Глядишь – и вернутся к нормальной жизни, как и положено.

— Довольно жесткая мера, – осторожно заметил Самарин.

— А флигель с живым человеком поджигать – не жесткая мера? – вскинулся Добронравов, сверля сыщика взглядом. От спокойствия учителя не осталось и следа.

На этот искренний и возмущенный порыв возразить было нечего. Дмитрий вынул из бумажных уголков нужную фотографию и поднялся:

— Благодарю за содействие.

— Павел Ильич, здравствуйте, вы заняты?

Самарин обернулся. В дверях кабинета возник худой паренек со светлыми волосами и россыпью прыщей на щеках. Он переминался с ноги на ногу, не зная, зайти ли внутрь или остаться на месте.

— Нет, Сергей, заходи. Господин полицейский уже уходит.

Паренек отодвинулся, пропуская сыщика наружу, и посмотрел на него мельком снизу вверх. Некрасивый, нескладный, как большинство подростков в его возрасте, но одет хорошо, не как деревенские мальчишки или дети мещан. Чистая сорочка, льняной костюм, хоть и висящий мешком на худых плечах. Нет, парень явно не донашивал чужое, но в этой одежде чувствовал себя не очень удобно.

Из дверей школы Самарин вышел очень вовремя: во двор как раз въехал Ружич верхом на гнедом Барине, а вслед за ним – телега с задержанным Кряжевым и Николаем Вугалем, который придерживал объемный корпус фотокамеры.

Ружич спешился и коротко огляделся вокруг, кивнул Самарину, не удивившись, что тот уже здесь.

— Николай, сначала общий вид, – распорядился Андрей Кузьмич. – От школы и от ворот. Потом отдельно то, что осталось от флигеля. Дмитрий Александрович, вы как раз кстати. Осматривались?

— Да, – подтвердил Самарин. – И нашел кое-что полезное. Хотел узнать, как выглядел флигель до пожара.

Он показал Ружичу взятую в школе фотокарточку.

— Хорошо, – одобрил Андрей Кузьмич. – Пригодится, приобщим к делу.

Николай установил треногу и теперь с важным, хоть и взволнованным видом подкручивал в ней винты. Кряжев спокойно стоял у телеги. Руки его были свободны, и вел себя задержанный довольно безучастно, не глядя на остальных, а лишь на обугленные остатки флигеля.

— Ну что, Терентий Лукич, – сказал Ружич. – Показывай, откуда подошел и что делал.

Кряжев молча кивнул и пошел вдоль стены школы к дальней стороне двора, где между кустами шиповника вилась узкая тропинка.

— Оттуда пришел, – показал он. – Шел дворами и огородами, ночью. Здесь вышел. Свет не горел ни в школе, ни во флигеле. Сразу пошел к флигелю…

Кряжев обогнул обугленный остов и остановился возле бывшей входной двери:

— Вот тут я встал, достал ветошь, спички, поджег и бросил в окошко, оно открыто было.

— Окно большое было? – спросил Самарин.

— Маленькое. Но я близко стоял, попасть было нетрудно.

— Покажи, как бросил, – велел Ружич.

Кряжев поднял с земли камушек, размахнулся и бросил.

— Ветошь там, за дверью упала, я услышал. Потом увидел, как дымок из окна идет, и ушел по той же тропинке.

— В дверь не стучал, внутрь не заходил?

— Нет.

— И не стал ждать, пока огонь займется?

— Нет, я хотел только знак дать. Не думал, что все сгорит.

Где-то за их спиной Николай щелкнул затвором.