Книга Осень в Российской империи, страница 145 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Не глядите на меня так, Варвара Дмитриевна. Уверен, вы сейчас подумали, откуда же мне об этом знать и какое мне до этого дело? Во-первых, так уж получилось, что это я помог появиться на свет Александре Сергеевне. А за двадцать три года до того — ее матери. Тогда я только начинал практиковать как врач, был очень молод и довольно самонадеян. Потому так хорошо и запомнил тот случай, что он сбил с меня спесь. Но сказать я вам хотел не об этом. Когда вы закончите обучение, вам придется иметь дело с самыми разными людьми, и многие из них будут похожи на ваших друзей или родственников. А может статься и так, что вы будете лечить и своих близких. Но ваш глаз должен быть точен, а рука тверда, кто бы ни лежал на вашем столе. Подле пациента вы перестаете быть Варей и становитесь Варварой Дмитриевной, врачом, профессионалом. Потом вы можете закрывать глаза, падать в обморок и даже плакать. Но там — нет. Там у вас попросту нет такого права.

— Да, Вольф Йоханович, — сказала Варя и добавила: — Спасибо вам.

— Да за что же?

— За то, что считаете, что я могу быть врачом.

Профессор Вустерман крякнул то ли с досадой, то ли со смехом:

— Да с чего же вам им не быть! У вас, Варвара Дмитриевна, талант.

Варя нашла в себе силы улыбнуться. Глаза доктора излучали доброту и внимание, и она осмелела настолько, что решилась его спросить:

— А те роды, которые вы принимали… Саша и ее мама… Как это было?

На этот раз взгляд профессора был долгим и оценивающим. Варя снова почувствовала себя неуверенно и испугалась, уж не разрушила ли она своим любопытством то хрупкое взаимопонимание, которое стало между ними зарождаться.

— Вы спрашиваете, потому что обе женщины скончались, и вам хочется знать, не случится ли подобного с вашей родственницей? Я отвечу вам честно, Варвара Дмитриевна. Знать заранее невозможно. Роды — процесс для женщины естественный и в то же время наиболее опасный. Но если вы имеете в виду, есть ли что-то в самом ее организме, что могло бы передаться по наследству и уменьшить ее шансы на выживание, то нет, ничего такого, с чем нельзя было бы справиться при надлежащем наблюдении. Видите ли, так получилось, что в обоих случаях меня позвали слишком поздно. Я уже совсем ничего не мог сделать для матери и сосредоточился на спасении ребенка. Но природа тут неповинна. Повлияли внешние факторы.

— Внешние… это какие же?

Профессор поглядел на потолок, будто припоминая. Его губы выпятились, потом снова втянулись, и он произнес:

— Собаки.

Собак было две, кобель и сука, оба рыжие с красноватым отливом, сеттеры. Хозяин купил их для охоты, но в межсезонье забирал с собой в город, где они жили в доме и чувствовали себя так же вольготно, как в деревне. Им дозволялось ходить по комнатам, лежать у камина и даже у дверей хозяйской спальни. За ужином кобель обыкновенно сидел у стены, не сводя глаз с хозяина, и напряженно ждал, не позовет ли он его, чтобы отведать кусочек мяса. Сука считала подобное ниже своего достоинства. Она укладывалась у дверей кухни и следила за руками кухарки, иногда меланхолично вздыхая всем своим красноватым телом и кокетливо облизывая кончик носа. Аксинья, так звали кухарку, в конце концов сдавалась и невзначай роняла что-нибудь на пол, и это что-то тут же исчезало в благодарной пасти. Впрочем, собак старались лишний раз не баловать едой, чтобы они не изнежились и не утратили прыть. Хозяин часто выводил их на прогулки на Елагин и заставлял бегать, пока их розовые языки не вывалятся из пастей, а дыхание не станет тяжелым.