Книга Осень в Российской империи, страница 98 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

Насчет девушки и правда можно было не тревожиться, но кое-что Натана грызло еще достаточно долго. Выходило, сам он тоже почти такой же горячий дурак, как Василий Щукин. Было стыдно перед старым графом, о котором он подумал невесть что, а человек между тем оказался порядочный. Титов бы и прощения попросил, только жизнь не дала такой возможности.

Зато мудрые слова психиатра Трушина запомнились на всю жизнь: что добро тоже нужно творить с умом.

Во второй половине сентября 1888 года барон фон Шпинне за несколько месяцев до назначения его начальником сыскной полиции Татаяра отправился в Энскую губернию навестить дальних родственников, которые уже давно зазывали его к себе. Хозяин имения Засечное Мансуров Николай Андреевич был внучатым племянником бабушки Фомы Фомича по материнской линии Пелагеи Афанасьевны. Барон рассчитывал прибыть на место двадцатого числа, как раз накануне Рождества Пресвятой Богородицы. В имении, куда он направлялся, его уже ждали и готовились к прибытию дорогого гостя.

Но начиналось все не очень ладно, его по какой-то причине, хоть это и было заранее оговорено, никто не встретил, и барону пришлось на тележной стоянке железнодорожного вокзала уездного Клокова нанять бричку. Возница заверил высокого статного человека в дорожном рединготе и мягкой шляпе, с лицом строгим и серьезным, что дорога в Засечное, куда нужно ехать, ему прекрасно знакома, что он там был, и не один раз, далеко, правда, шестьдесят верст, но ежели барин платит, то почему бы и не услужить. Фома Фомич, так звали барона, человек от природы осторожный и крайне подозрительный, отнесся к вознице настороженно, уж все в нем было «как-то слишком». Слишком молодой, слишком румяный, слишком курчавый, да и заверения его звучали слишком бравурно и легкомысленно. Глядя на все это, фон Шпинне, может быть, и отказался бы от этой повозки, взял бы другую, но другой как раз и не было. На пыльной привокзальной площади это было единственное транспортное средство. И чтобы не терять время, путь неблизкий, барон скрепя сердце согласился, но сам себе приказал не сводить с возницы глаз.

Тронулись и через четверть часа выехали за пределы города. Дорога была ровной, лошадь белой с подпалинами масти бежала бойко, весело трясла гривой и время от времени подпукивала, отчего возница смеялся и просил прощения у пассажира за неудобства, а также объяснял невоздержанность лошади тем, что скотина объелась эспарцетом, будь он неладен.

Время близилось к полудню, солнце подбиралось к зениту, стало припекать, подняли верх из выбеленной на солнце конопляной парусины. Фон Шпинне то и дело щелкал крышкой своих мозеровских часов. Если так пойдет и дальше, то, пожалуй, к ночи они будут на месте, да и возница, которого звали Егоркой, тоже уверял барона, что ночь их в дороге не застанет. На что пассажир только криво улыбался.

Ближе к двум часам дня возле придорожного колодца, срубленного из дубовых бревен, остановились напоить лошадь и перекусить. У фон Шпинне, который путешествовал налегке, с собой ничего не было, но возница угостил его вареным яйцом и куском черного хлеба. Барону есть не хотелось, к тому же в недолгих поездках, день-два, он предпочитал поголодать, во-первых, это полезно для здоровья, а во-вторых, не отвлекает заботами о хлебе насущном, однако он не стал отказываться и съел предложенное. Тем самым показывая, что не чурается и не брезгует простым человеком. Двинулись дальше.