Книга Они были братьями. Часть 2, страница 119 – Артём Март

— Я не могу запретить вам сражаться, — сказал он тихо. — Но я не благословляю эту войну.

— Этого достаточно, — ответил Хаджи. — Спасибо.

Он развернулся и пошёл прочь. Селихов двинулся следом. Они остановились у старой чинары. Поток людей почти иссяк. Последние женщины с детьми скрывались за поворотом тропы. Хаджи смотрел им вслед.

— Ты понимаешь, — проговорил он Селихову негромко, — что если мы проиграем, им некуда будет возвращаться?

Селихов посмотрел на него.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому мы не проиграем.

Хаджи повернулся к нему. Его настроение всё ещё было мрачным, но он чувствовал, что в душе его больше нет злости. Теперь там теплилось что-то другое. Может быть, смирение. А может быть, решимость.

— Ладно, идём, — сказал Селихов. — У нас ещё много дел.

* * *

Надир сидел на холодном камне и смотрел на дорогу.

Рассвет следующего дня только-только разгорелся, и небо на востоке было розовым. Казалось почти прозрачным.

Воздух был колючим, влажным от ночной росы, и Надир плотнее закутался в плащ-палатку. Винтовка его лежала на коленях, старая, но ухоженная, снабжённая боевыми патронами для охоты на людей. Он машинально провёл пальцами по цевью — дерево было гладким, отполированным годами.

Кара-Тар лежал у его ног, положив морду на лапы. Перевязанная лапа явно всё ещё болела, но пёс держался спокойно. Ак-Тар сидел чуть поодаль, на краю скального выступа, и смотрел вниз, в долину. Его уши то вставали торчком, то прижимались к мохнатой голове — он слушал лес.

Рядом, на корточках, сидели Рашид и старый Фарук. У их ног стояла плетёная клетка с почтовыми голубями. Птицы тихо ворковали, перебирая лапками по прутьям.

Рашид время от времени зевал и тёр глаза — ночь была долгой, а сон — коротким. Фарук не спал вовсе. Он сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел на дорогу.

Они втроём были разведкой — группой, которую Селихов ещё вчера направил в горы, чтобы они могли засечь приближение противника и вовремя предупредить кишлак о том, что Карим-Паша близко.

Однако разум Надира занимала отнюдь не эта важная задача.

Надир думал о том, что творится внизу, в кишлаке. О том, как Селихов собирает людей — шурави и пуштунов, — как готовит оборону, как ходит от дома к дому, договариваясь с каждым, кто ещё колеблется.

Он думал о том, что этот русский прапорщик с холодными глазами и тихим голосом сделал то, чего он, Надир, не смог бы. Он объединил людей. Дал им надежду.

Да, Надир был уверен, что не смог бы того, что получилось у этого молодого советского солдата. Ведь сам он был способен лишь на то, чтобы долгие годы лелеять и взращивать в душе лишь одно желание — желание отомстить.

Носил это желание в себе, как раскалённый уголь. И оно грело его. Но сейчас этот уголь остывал. И от этого в груди было странно. И непривычно пусто.

К нему подсел Хакимджан. Старик двигался медленно, с трудом сгибая больные колени. Он опустился на камень рядом с Надиром и долго молчал. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, но глаза — красные от бессонницы и слёз.

— Твой сын, — тихо проговорил Надир. — Азиз. Прими мои глубочайшие соболезнования. Да направит Аллах его душу.

— Спасибо, — ответил старик горько. — Мне жаль, что я не был рядом, когда он умирал. Азиз был своевольным человеком. Пусть и смелым. Теперь я могу молить Аллаха только о том, чтобы хотя бы после смерти он обрёл покой.