Книга Они были братьями. Часть 2, страница 117 – Артём Март

Эта мысль почему-то засела глубоко в разум Хаджи. И почему-то не давала ему покоя.

Он не мог понять, что чувствует. Уважение? Раздражение? Странную тревогу?

Он злился на Селихова. Злился за то, что тот был прав. За то, что он, Хаджи, проиграл ему в поединке. За то, что теперь он, воин и пуштун, шёл следом за чужеземцем, как собака за хозяином. Но ещё больше он злился на себя. За то, что не смог предотвратить то, что сейчас происходило с его кишлаком.

Они вышли на северную окраину селения, и Хаджи замер.

Здесь, на небольшой площади у старой чинары, было многолюдно. Это все те, кто не мог сражаться и держать оружие, покидали их кишлак.

Женщины с узлами на головах, дети с испуганными лицами, старики, опирающиеся на палки, — все двигались к тропе, уходящей в лес.

Одна женщина тащила за руку двух малышей и кричала на третьего, который отстал и теперь бежал, спотыкаясь. Другая, совсем старая, сидела на земле и не могла подняться — двое мужчин помогали ей встать. Мальчишки гнали коз, и животные упирались, блеяли, не хотели уходить.

Крики, плач, суета — всем этим буквально полнилась площадь под старым деревом.

Хаджи смотрел на это, и что-то внутри у него сжималось. Он знал этих людей.

Вот старуха Гульбехар — она жила через два дома от него. Вот молодая Фатима, вдова, с тремя детьми. Вот Абдул-Латиф, старый охотник, который уже не может держать ружьё. Они уходили. Бросали свои дома. Потому что скоро, очень скоро здесь будет бой. Потому что он, Хаджи Абдулла, дал слово шурави и повёл людей за собой.

Он вдруг вспомнил жену. Фатиму. Как она умирала. Как он держал её за руку и ничего не мог сделать. Тогда он тоже был беспомощен. И сейчас, глядя на уходящих женщин и детей, он чувствовал то же самое — беспомощность. Гнев. И стыд.

Селихов стоял рядом и молчал. Его лицо было спокойным. Хаджи не понимал этого спокойствия. Как он может стоять и смотреть на всё это? Как он может не чувствовать вины? Ведь если бы не шурави, ничего бы не случилось. Если бы не они, Сабир был бы жив. Если бы не они, кишлак жил бы своей обычной жизнью.

Но Хаджи знал: это неправда. Карим-Паша пришёл бы рано или поздно. Он уже уничтожил племя отшельника Надира. Он уже сеял раздор и смерть в других близлежащих селениях. Он уже убивал тех, кто ему не подчинялся. Рано или поздно он добрался бы и до Дараи-Шифо. И тогда у них не было бы шурави, которые готовы сражаться рядом с ними.

Он заставил себя отвести взгляд от уходящих. Огляделся.

Мулла Саид стоял у тропы. В руках он держал Коран, завёрнутый в зелёную ткань. Он поднимал книгу над головой и что-то говорил — благословлял уходящих. Его голос был тихим, но люди, проходя мимо, кланялись, касались края ткани, шептали молитвы.

Рядом с муллой стояли старейшины. Гуль Мохаммад что-то тихо говорил каждой семье, клал руку на головы детям. Абдур-Раззак распоряжался, кому идти первым, махал рукой, кричал на замешкавшихся. Мир Вайс поддерживал старуху, которая едва стояла на ногах.

Хаджи тронул Селихова за плечо и кивнул в сторону муллы. Они двинулись через толпу.

Мулла заметил их первым. Его лицо, до этого отстранённо-торжественное, стало жёстким. Он знал, зачем пришёл Хаджи. И не хотел этого разговора.

— Ты всё ещё стоишь на своём? — спросил мулла, когда они подошли ближе.