Книга Наследие, страница 93 – Алексей Федотов

— Зорька, — сказал Фома с нежностью и похлопал кобылу по шее. — Застоялась, бедная. Ну ничего, ничего, сейчас поедем. Домой поедем.

Кобыла фыркнула, ткнулась мордой ему в плечо и тяжело вздохнула. Совсем как человек.

Я достал из-за пазухи кошель. Небольшой, кожаный, туго набитый. Еще вчера вечером, перед сном, я отсчитал туда десять золотых и завязал покрепче.

— Фома.

— Ась, ваше сиятельство?

— Держи.

Он посмотрел на кошель, потом на меня. Не взял. Руки у него, наоборот, спрятались за спину, как у ребенка, которому предлагают что-то запретное.

— Это за что ж, ваше сиятельство? Вы ж мне уже заплатили. Сполна заплатили. Еще и сверху. Еще и баню, и комнату, и…

— Это не плата, — сказал я. — Это извинение.

— Какое ж извинение? — Фома даже растерялся. — За что?

— За дорогу, — сказал я. — За то, что ты из-за нас натерпелся. Ты нанимался нас довезти до Новоиста, а не отбиваться невесть от кого и не сидеть в тюрьме снося побои.

Фома молчал. Смотрел на кошель и молчал. Потом поднял на меня глаза. Они у него, кажется, заблестели.

— Ваше сиятельство… Сколько ж там?

— Десять.

— Серебром?

— Золотом.

Фома побледнел, потом покраснел, снова побледнел.

— Десять золотых… — Он сглотнул. — Ваше сиятельство, да у меня таких денег отродясь не было. Ни у меня, ни у отца, ни у деда. Это ж… Это ж избу новую поставить можно. И корову купить. И лошадку молодую, Зорьке на смену. — Он погладил кобылу по шее. — Не возьму. Не могу. Не по чину мне такие деньги.

— Возьмешь, — сказал я.

— Не возьму.

— Фома, — сказала Аня. Она вышла из тумана с большим узлом в руках. Вот что она шептала Андрею. — Внуки у тебя есть?

Фома растерянно моргнул.

— Есть, барышня. Трое. Внучки.

— Ну вот, — сказала Аня. — Гостинцев им купишь. А остальное на избу или на корову. Или на что захочешь. Бери.

И протянула ему узел.

— А это в дорогу. Пироги, хлеб, сало, сыр. Хозяйка собрала. И бутыль сбитня, она еще горячая. Замотана, до обеда не остынет.

Фома посмотрел на Аню. Потом на меня. Потом на Лену, которая молча стояла рядом. Потом снова на кошель.

И взял. Сначала узел, потом кошель. Кошель взял осторожно, двумя руками, будто это была не кожа с монетами, а живой птенец. Спрятал за пазуху, глубоко, под рубаху, и придавил рукой сверху.

А потом опустился на колени. Прямо в грязь.

— Фома, ты что, встань! — Я шагнул к нему, но он уже кланялся, до земли, лбом в мокрые доски.

— Спасибо, ваше сиятельство. И вас, барышни. И деток ваших будущих. — Он поднял голову. — Я, ваше сиятельство, каждое утро благодарить буду. Вот ей, повалиться мне, если не буду!

Я поднял его за плечи. Он был легкий, как мешок с соломой.

Он засуетился, засмущался, начал отряхивать бороду и колени, потом спохватился, бросил, полез запрягать. Руки у него дрожали, и он долго не мог справиться с упряжью. Маркус, вынырнув из тумана, молча отодвинул его плечом и в три движения затянул все, что нужно. Похлопал Зорьку по крупу.

— Хорошая лошадь, — сказал он. — Старая, но хорошая. Береги ее, дед.

— Берегу, господин, — сказал Фома. — Она мне как родная.

Он забрался на телегу, разобрал вожжи. Посмотрел на нас сверху, с облучка, и вдруг сказал, тихо, будто это был секрет:

— Ваше сиятельство. Вы это… Вы поосторожней тут. В городе этом. Нехороший он. Я в нем тридцать лет торгую по осени. Нехороший. Все тут продается, все, и люди тоже.