Книга Линия иной судьбы 3, страница 57 – Дмитрий Соловей

Теперь у нашего дома стало сразу две большие комнаты. Новую, выросшую на месте бывшей веранды, я сразу зарезервировал под себя и распланировал так, как было удобно мне.

Хотя Корней Игнатович мою задумку жёстко раскритиковал. Его ввело в ступор то, что в моей новой берлоге не предусматривалось печи и ни одна из стен не примыкала к существующим дымоходам.

По моей логике, если кубанская погода больше не выкинет фокусов с экстремально лютыми зимами, тепла от основного дома мне вполне хватит. В крайнем случае сооружу электрический обогреватель. А в будущем, когда в город придёт центральное отопление, все эти печи всё равно придётся демонтировать.

Кстати, ради этого светлого будущего мне пришлось выдержать настоящий бой на семейном фронте.

Дело в том, что старую печь в маминой комнате мы тоже разобрали и полностью переделали. На Кубани ведь как испокон веков строили? Каждому подавай в хату огромную, полутораметровую дуру с плитой и духовкой — чтобы и варить, и печь, и бока греть. Летом в станицах готовят на уличной кабыце, а зимой вся жизнь вертится вокруг этой комнатной махины.

Приведя разумные доводы, я сумел переубедить и маму, и Корнея Игнатовича, что нам такая вторая печь совершенно не нужна. Раньше из маминой комнаты был прямой выход в сени — это казалось удобным, когда мы ютились там всей большой семьёй и нуждались в отдельной двери. Но теперь, когда весь дом полностью перешёл в наше владение, планировка требовала прорубить проход в другом месте, соединяясь с общим коридором, а старая печь как раз стояла на пути.

— Мам, ну зачем нам этот монумент в полкомнаты? — доказывал я, разводя руками. — Для готовки у нас есть печь на кухне. А сюда поставим аккуратную, компактную голландку. Места займёт всего ничего, кирпича на неё уйдёт меньше, а тепла она выдаст в разы больше.

В результате уговорил.

Кроме дома, масштабные преобразования коснулись и нашей старой дворовой времянки. Стены у неё были саманные — классический замес из глины и соломы, зато печь внутри стояла добротная, кирпичная.

Вот только топилась она практически вхолостую. Часть драгоценного тепла через тонкую заднюю стену попросту отапливала улицу. И тогда мне в голову пришла идея — пристроить к этой тёплой печной стене курятник, тоже саманный.

Прошедшая весна пятьдесят четвёртого года надолго запомнилась всей улице Калинина. Зима тогда выдалась лютая, снега навалило по пояс, а в марте всё это богатство ка-а-ак поплыло! Половина птицы у соседей от сырости и холода передохла.

Поэтому к проектированию птичьего жилья я подошёл со всей серьёзностью.

— Игнатович, — пояснял я, показывая, что хочу видеть. — Саман кладём плотный, но главное — фундамент под курятник поднимем на полметра над землёй. Насыпай бут, битый кирпич от старой печки, сверху глиной всё затрамбуем.

Казак прищурился, оценивая фронт работ, и одобрительно крякнул:

— Умно, Валентин. Башковитый ты хлопец. И к печке привяжемся — стена тёплая будет, куры зимой не замёрзнут, яйцо давать будут исправно.

Казаки были хорошими строителями, но тонкая внутренняя отделка была не по их части. Дом же, кажется, нормального ремонта не видел со времён революции. Стены пошли буграми, а слои старой известковой побелки напоминали слоёный пирог.

Снова через дядю Гришу я вышел на артель из четырёх человек. Мужики были из недавних амнистированных — как раз тех, кто попал под первую хрущёвскую волну пятьдесят четвёртого года.