Книга Линия иной судьбы 2, страница 67 – Дмитрий Соловей

Бригадир посмотрел на него как на дурачка и сплюнул под ноги.

— В поле вы только норму сломали. Теперь её на шнуры вешать будете, пока лист свежий.

Технология оказалась адской и муторной. Каждому из нас выдали по «табачной игле» длиной в полметра с ушком, в которое заправлялась суровая толстая нитка. Нужно было брать лист, аккуратно протыкать мясистый черешок у самого основания и сдвигать его по спице на шпагат. Листья насаживали попарно, «лицом к лицу», чтобы они не слипались при сушке. Длина одного шнура — ровно четыре с половиной метра. Норма на человека — пятнадцать таких шнуров.

Мы сидели прямо на земле под навесом, в удушливой, густой вони сырого никотина. Руки через час стали чёрными от липкой смолы, пальцы от непривычной работы сводило судорогой. У девчонок слезились глаза от тяжёлого махорочного духа.

Какая, к чёрту, самодеятельность? Какой концерт?

Я сидел рядом с Фёдором и Гришей, методично насаживая лист за листом. Фёдор в своих толстых очках, перемазанных зелёным соком, пыхтел, но не жаловался. Гриша шил сноровисто, умудряясь ещё и подмигивать девчатам.

— Ну что… — негромко пропыхтел Василий, сидевший напротив. — Будем вечером песни петь? — припомнил он мои планы. — Или сразу здесь сдохнем?

Начальство в лице четырёх преподавателей как раз обходило навесы. Илья Петрович строго проверял длину шнуров. За ним хвостиком ходила классный руководитель нашей первой группы — молоденькая преподавательница химии Антонина Васильевна, которая, кажется, сама была в шоке от выпавшей нам работы. План по нанизыванию продвигался со скрипом. Пальцы у всех задубели и покрылись липким, смолистым налётом, а под навесом стоял тяжёлый, дурманящий запах.

— Будем, наверное, — всё же ответил я одногруппнику.

Стоило преподавателям уйти, как пацаны немного расслабились. Мелюзга из третьей группы решила устроить представление.

Заводилой оказался мелкий, шустрый пацанчик по фамилии Синицын — один из тех тринадцатилетних станичников*, что больше всех выкаблучивались накануне. Он залез на пустой ящик, картинно заложил руку в карман и, подражая взрослому басу, продекламировал:

— Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, дельщик и банкир, владелец заводов, газет, пароходов, решил на досуге объехать весь мир!**

Девчата захихикали. Синицын, воодушевлённый успехом, схватил с кучи большой лист табака. Свернул его в толстую трубочку — точь-в-точь как на карикатурах — и сунул в рот.

— Эй, Миха, дай прикурить миллионеру! — крикнул он своему приятелю, тому самому, что ночью приполз к моему рюкзаку.

Тот вытащил из кармана замусоленную коробку спичек. Усмехнувшись про себя, я даже не подумал их останавливать. Они бы ещё сырой лопух подпалили!

Синицын затянулся этой «сигарой» раз, другой. Сырой табачный свиток только зашипел. Мишка поднёс сразу три спички. Самодельная сигара нехотя затлела, выпустив струю ядовито-зелёного, маслянистого дыма с запахом горелых перьев.

«Миллионер Твистер» сделал глубокую, солидную затяжку — и тут же согнулся пополам.

Из его горла вырвался лающий кашель. Пацан закашлялся до слёз, выронил дымящееся чудовище и судорожно хватал ртом воздух. Но самое весёлое началось через минуту. Неферментированный сок сырого листа попал ему на губы и язык. Чистый никотиновый удар по детскому организму. Синицын резко замолчал, позеленел лицом и испуганно округлил глаза.