Книга Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов, страница 78 – Ноам Хомский, Марио Пайерас

Кроме того, правительство Арбенса отказалось слепо подчиняться внешней политике Вашингтона. В разгар холодной войны такая независимость была непростительным грехом, особенно со стороны маленькой центральноамериканской страны. Наконец, и не менее важно, США боялись, что гватемальская Революция распространится. Очевидно, что теория домино и маккартистские видения Кремля, использующего Гватемалу как «базу» для распространения коммунизма в полушарии, были параноидальными и беспочвенными. Но гватемальская Революция была положительным примером для прогрессивных и демократических сил в других латиноамериканских странах. Реформаторы и революционеры со всего континента приезжали учиться у гватемальского опыта. Со времен Второй мировой войны угроза «хорошего примера» из революций Третьего мира ужасала американских политиков; в этом смысле Гватемала действительно бросила вызов гегемонии США в Западном полушарии, хотя и не так, как это изображалось в американской антикоммунистической кампании.

В контексте истории холодной войны вмешательство США в Гватемале было первым выражением в Латинской Америке политики, первоначально разработанной в Греции. В период после Второй мировой войны американский капитал расширялся по всему миру беспрецедентными темпами. Рабочие движения как в США, так и за рубежом рассматривались как угроза этому расширению, и поэтому их необходимо было взять под контроль. За рубежом вмешательство в Греции в 1947 году создало прецедент: США влили сотни миллионов долларов в Грецию, чтобы подавить революционное восстание военными средствами. Доктрина Трумэна обеспечила оправдание, заявив, что США должны «поддерживать свободные народы, которые сопротивляются попыткам подчинения со стороны вооруженных меньшинств». Гватемала была первым применением этой логики в Латинской Америке. В этом контексте США сделали Гватемалу пробным случаем и моделью для «тайного» обращения вспять социальных революций в Латинской Америке, без высадки морской пехоты. Многие аспекты этой модели были применены при вторжении в залив Свиней против Кубы в 1961 году и в последующих тайных операциях, включая войну контрас против Никарагуа в 1980‐х годах.

С более широкой точки зрения холодной войны становится возможным понять, почему не было значительных протестов против «Освобождения» ни внутри США, ни со стороны социалистического блока. Внутри США вмешательство было политикой двухпартийного консенсуса, то есть политикой всего правящего класса США. Серьезное планирование вмешательства началось ведущими советниками администрации Трумэна. Основные изменения в плане при Эйзенхауэре были тактическими: как свергнуть Арбенса и кого привести на его место. Демократы в Конгрессе подавляющим большинством поддержали интервенцию: Палата представителей приняла резолюцию 372 голосами против 0.

К 1954 году общественное мнение внутри США, антимилитаристское и прогрессивное в конце Второй мировой войны, было сформировано в «консенсус холодной войны» посредством согласованной кампании по превращению Советского Союза из союзника по Второй мировой войне в «империю зла» и замалчиванию критиков политики. Этот консенсус сохранялся до войны во Вьетнаме в конце 1960‐х годов. В случае с Гватемалой тщательно orchestratedную проинтервенционную кампанию в основных СМИ и Конгрессе вели лоббисты – от специалистов по связям с общественностью UFCo до «либералов» времен холодной войны, имевших финансовые и политические связи с ЦРУ. Отсутствие антиинтервенционного движения было артефактом холодной войны внутри США. Коммунистическая партия выступала против интервенции в своих публикациях, но была слишком ослаблена маккартистскими атаками, чтобы начать реальное антиинтервенционное движение.