Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 105 – Марван Баргути

Тем не менее через кровь, голод и непоколебимую волю, заключённым удалось ценой невероятных усилий добиться важных, хоть и скромных, достижений в суровых условиях, таких как получение свиданий с родными, пусть и ограниченных и унизительных, доступ к горячей воде для душа, право совершать молитвы, включая коллективные пятничные молитвы на тюремных дворах под пристальными взглядами надзирателей, получение различных видов пищи, помимо откровенной баланды… а также кроватей вместо голого бетона, одеял, некоторое ограничение избиений и насилия в отношении них, получение телевизоров, радиоприемников и газет – крохотных окон в мир, которые тут же становились полем идеологической битвы.

Движение заключённых, обладающее высоким уровнем единства и организации, заплатило дорогой ценой – здоровьем, годами жизни, самой жизнью – за каждое из этих достижений. Каждая уступка оккупанта была вырвана у него нашей коллективной стойкостью.

После долгих консультаций и обмена мнениями, проведёнными через тайные каналы связи, движение заключённых в своих представительных органах решило объявить открытую, неограниченную по времени голодовку во всех центральных тюрьмах, находящихся в ведении Тюремной службы, за исключением лагерей для задержанных в «Негеве», где содержится около 1000 заключённых, в тюрьме «Мегиддо», где находится 1200 заключённых, и в тюрьме «Офер», где находится 1800 заключенных. Это решение было связано с тем, что эти лагеря на тот момент не подчинялись центральной тюремной службе, а находились в ведении оккупационной армии, и условия жизни в них, как ни парадоксально, были несколько менее бесчеловечными, чем в этих «гражданских» тюрьмах. Следует отметить, что тюрьмы «Негев», «Мегиддо» и «Офер» недавно были переданы из-под контроля армии центральной тюремной службе, и условия жизни в них стремительно стали более суровыми и аналогичными центральным тюрьмам, что было частью общей политики ужесточения.

Из-за полной изоляции от других тюрем, невозможности связи с ними и знания о происходящих приготовлениях, а также из-за крайней суровости одиночного заключения и возможности тюремной администрации действовать в отношении изолированного заключённого по своему усмотрению, заключённые в одиночных камерах формально не охватывались решением об открытой голодовке, и с ними обычно не координировались действия… Но разве может приказ об исключении из борьбы остановить того, чья жизнь стала борьбой? Поскольку я нахожусь в одиночной камере, я узнал о голодовке лишь по обрывочным слухам, услышал смутный гул напряжённой тишины в коридорах и убедился, что она началась лишь на второй день. Тогда я, не раздумывая, принял внутреннее решение присоединиться к открытой голодовке на следующий день, то есть 18 августа 2004 года, вместе с теми, кто начинал на втором этапе. Я находился в одиночке в тюрьме «Беэр-Шева» и действительно начал эту голодовку в полном одиночестве, при том что братья в основном отряде, по первоначальному плану, не участвовали в ней. Я посоветовал им не делать этого, убедил их, что моя личная голодовка является актом свободной солидарности и моральной поддержки, и что их долг – сохранять силы для других битв. Я даже скрывал от них своё решение первые три дня, чтобы не подвергать их риску давления. Сразу после начала голодовки тюремные власти, почувствовав вызов, начали беспрецедентную в истории движения заключённых и в истории голодовок кампанию подавления, приняв ряд произвольных и провокационных мер, рассчитанных на слом духа. Вся история нашего движения в застенках написана кровью и голодом, оплачена многими жертвами, чтобы добиться некоторых элементарных достижений и улучшить условия жизни, которые всё равно остаются нечеловеческими. За последние десятилетия в тюрьмах, лагерях и камерах допросов пало более двухсот заключённых-мучеников, и некоторые из них погибли именно во время повторяющихся и открытых голодовок, когда их тела, истощённые до предела, не выдерживали, но дух отказывался сдаваться.