Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 108 – Марван Баргути

Но результаты этой жестокости превзошли все их ожидания и даже наши надежды. Были сотни прекрасных, возвышенных примеров, поданных самыми обычными заключёнными – больными, ранеными, молодежью и даже подростками, а также некоторыми пожилыми людьми с подорванным здоровьем, которые настаивали на участии вместе со своими братьями, несмотря на сильные страдания и реальный риск для жизни. Они отвергли все увещевания и давление со стороны лидеров заключённых, которые, заботясь о них, просили их не участвовать. Но их национальная принадлежность, вера в правое дело, чувство ответственности и товарищество в борьбе заставили их быть в самой гуще событий, плечом к плечу. Эта спонтанная, искренняя сплоченность разрушила все расчёты оккупационного правительства и тюремных властей на быстрый провал голодовки из-за раскола или слабости. Она показала, что дух сопротивления живёт не только в лидерах, но в каждом, кто решил, что есть вещи дороже собственного желудка.

И вот, на 19-й день моего одиночного голода, когда мир начал расплываться, а звуки стали доноситься как бы сквозь вату, я услышал сквозь дверь камеры негромкий, но чёткий стук. Это был не случайный звук, а ритмичный код, знакомый каждому долголетнему узнику: азбука Морзе, выстукиваемая костяшками пальцев по водопроводной трубе. Стук был из соседней камеры, куда, как я знал, недавно привезли кого-то после допроса. Тот человек, сам, должно быть, слабый, тратил последние силы, чтобы передать мне всего два слова, растянув их на долгие минуты осторожных ударов: «Не один». А следом, через паузу: «Держись».

В этот миг вся физическая слабость отступила, сменившись странной, пронзительной ясностью. Они могли отнять у нас пищу, свет, свидания, книги. Они могли перевозить нас из тюрьмы в тюрьму, сеять ложь и разжигать ненависть. Но они были бессильны против этого простого стука по трубе. Они не могли конфисковать солидарность. Они не могли арестовать человеческое достоинство, которое заставляло одного истощённого человека в темноте поддерживать другого. Этот стук был сильнее всех их барбекю, громче всех их пропагандистских передач. Это был голос самой жизни, утверждающей себя даже в преддверии смерти. Это был голос Палестины, которая не сдаётся. И я понял, что мы уже победили. Не потому, что они дадут нам телефоны или отменят обыски. А потому, что пока мы способны так поддерживать друг друга, пока мы помним, кто мы и за что боремся, – мы непобедимы. И эта победа духа, мой сын Кассам, и есть та самая свобода, ради которой стоит жить и умирать. Её нельзя заключить в тюрьму. Её нельзя депортировать. Она передаётся, как тот самый стук, – от сердца к сердцу, от поколения к поколению, от отца к сыну. И теперь я передаю её тебе.

Стоит отметить, что участие в открытой голодовке – тяжелейшая задача со всех точек зрения: физической, психологической и интеллектуальной. Это дни, когда боец живёт в состоянии постоянной внутренней борьбы, суровости и испытания самого себя на прочность. Это победа над собой, над тягой к еде, комфорту и базовыми удовольствиями «пищевого инстинкта». Это битва, которую боец ведёт прежде всего с самим собой, со своими слабостями и страхами, а во вторую очередь – с врагом за решёткой. Его победа над собой позволяет ему победить врага, лишить его главного оружия – страха. Это битва, которую боец ведет во время голодовки час за часом, минута за минутой: он корчится от спазмов в пустом желудке, изнывает от головокружения, вспоминает благодать еды и её простые удовольствия. Любая, даже самая простая еда или даже чёрствый кусок хлеба становятся навязчивой мечтой, о которой думает голодающий боец, он представляет её себе в деталях и бессильно желает. Внутренний конфликт [между волей и инстинктом] становится главным содержанием сознания, в дополнение к физиологическим страданиям: состоянию тошноты и рвоты у некоторых заключённых в первые дни, а также мукам от невозможности контролировать газы и неприятного запаха, исходящего из пустых кишечника и желудка через рот, болезненной невозможности мочиться или испражняться из-за отсутствия отходов… и сильное, почти животное желание пить воду – единственное, что доступно, превращается в навязчивую идею.