Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 17 – Марван Баргути

Они также делали акцент на коррупции в Палестинской администрации, обвиняя Президента Арафата и высокопоставленных чиновников в том, что у них есть банковские счета в европейских странах, и что Президент Арафат использовал Марвана Баргути в качестве жертвы, и что администрация не будет спрашивать о тебе, и что никто не спросил о тебе. Они расписывали эту картину с почти сладострастной подробностью: виллы в Монако, счета в швейцарских банках, покупки роскошных автомобилей на деньги, предназначенные для вдов и сирот. «Он живёт как король, пока ты умираешь как собака в этой дыре, – шипел один из них. – Он продал тебя. Он знал, что мы придём за тобой, и даже не предупредил. Ты для него – расходный материал. Разменная монета в его грязной игре с нами и с американцами». Они пытались представить нашу борьбу как грандиозный спектакль, где лидеры – циничные актёры, а бойцы – наивные статисты, обречённые на гибель. Они хотели, чтобы я увидел в Арафате не отца народа, а мафиозного босса, который вот-вот сбежит с награбленным, оставив меня гнить в тюрьме. Но я знал наших людей. Я знал, что ни один банковский счёт не может купить ту любовь и доверие, которые миллионы палестинцев испытывали к Абу Аммару. И я знал, что если бы администрация действительно «не спрашивала» обо мне, эти следователи не тратили бы столько сил, пытаясь заставить меня его оговорить. Их ярость была лучшим доказательством того, что он оставался неуязвимым символом, а моё молчание – их самым большим поражением.

В одну из тех долгих ночей и дней, когда человеку трудно понять, началась ли ночь или день, поскольку нет окон, двери закрыты, как будто ты внутри герметично закрытого ящика круглосуточно, пришёл один из старших следователей с опытом более трёх десятилетий в разведывательной службе. Он вошёл не спеша, с видом профессора, собирающегося прочесть лекцию непонравившемуся студенту. В руках у него была книга. Он начал читать книгу, написанную американским писателем ливанского происхождения Фуадом Аджами, в которой тот резко критикует арабов и наделяет их самыми ужасными прозвищами; эта книга была переведена на иврит. Его голос, монотонный и лишённый эмоций, выплёскивал в маленькое пространство камеры поток уничижительных пассажей об «арабской отсталости», «культуре поражения», «неспособности к прогрессу». Он также принёс некоторые статьи арабских писателей, в которых те говорят о бессмысленности борьбы с Израилем, о вреде интифады и сопротивления, и о том, что некоторые из них обвиняют Марвана Баргути в ответственности за то, что они называют катастрофой интифады. Он зачитывал выдержки, подчёркивая каждое осуждающее слово: «Вот, видишь, даже твои же арабы говорят, что ты не прав. Даже они считают тебя разрушителем, а твою борьбу – безумием». Это был удар исподтишка. Они пытались использовать голоса наших собственных интеллектуалов, наших «западников» и «пораженцев», как молот, чтобы разбить мою уверенность. Они хотели, чтобы я усомнился не только в союзниках, но и в моральной правоте нашего пути. Но, слушая эти тексты, я слышал не истину, а отчаяние и растерянность тех, кто, живя в комфорте заграничных университетов или в тишине своих кабинетов, потерял связь с болью и волей своего народа. Их слова были словами наблюдателей, а не участников. А я был участником. Я чувствовал пульс интифады каждой клеткой своего измученного тела.