Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 20 – Марван Баргути

Пришёл руководитель отдела в «Шабаке» по имени Абу Шариф, который, как он утверждал, прошёл все этапы в службе безопасности и достиг высшего уровня среди главных следователей. В его манерах была ледяная, отточенная годами профессиональная жестокость. Он сказал: «У нас в компьютере более восемнадцати тысяч единиц информации, требующих проверки с тобой, но для этого нужны годы, а не месяцы, и у нас нет достаточно времени. Либо ты умрёшь, либо заговоришь и признаешься по упомянутым делам. Ты же сейчас не знаешь, что происходит в мире, миру не важна судьба террориста и убийцы. И ты ответственен не только за убитых израильтян в этой интифаде, но и за палестинцев, которые были убиты, ранены и чьи дома разрушены…» Он поставил меня перед мнимой дилеммой: либо бесконечное, изматывающее следствие, либо признание и «быстрый» приговор. Цифра «восемнадцать тысяч» должна была ошеломить, создать ощущение всеобъемлющей, неопровержимой системы слежки. А его заявление о моей «ответственности» за страдания палестинцев было особенно циничным: оккупант, чьи танки крушат наши дома, обвинял меня, их жертву, в последствиях собственных действий. Это была попытка переложить моральную ответственность, внушить чувство вины за сопротивление насилию.

Этот следователь также сказал: «Некоторые из палестинских чиновников связались с нами и поблагодарили нас за твой арест…» Он сделал паузу, чтобы проверить мою реакцию. «Такой, как ты, заслуживает смерти… Ты убийца детей и стариков, и ты будешь судим как военный преступник…» Он хотел, чтобы я представил себе эти звонки: молчаливое, трусливое одобрение моих врагов среди своих же. Это было оружие тотального одиночества. А ярлык «военного преступника» был намёком на то, что меня ждёт не обычный суд, а нечто вроде показательного процесса, где я буду лишён даже формальных прав.

Возможно, нарастающая волна психологической атаки, которую следователи обрушили на меня в этих мрачных застенках следственного изолятора, была призвана, по их расчётам и иллюзиям, подтолкнуть меня к поиску личного спасения. Поэтому они настаивали на том, чтобы посеять страх и ужас в моих членах, говоря: «Ты проведешь свою жизнь в тюрьмах и умрёшь в них, и останешься там, пока не сгниёшь, потому что ты примешь судьбу, подобную судьбе других „отказников“, чьи имена стёрты из памяти, и чьи клетки стали их вечными могилами». Они приводили примеры заключённых, пропавших в системе на десятилетия, чьи семьи не знали, живы ли они. Они хотели, чтобы я увидел в этом своё будущее: не мученичество, а забвение. «…Шарон, когда он был премьер-министром, хотел получить оправдания и доказательства, усиливающие доверие к его военной войне и повторной оккупации районов Палестинской администрации, к разрушению учреждений безопасности и осаде президента Арафата, и к объявлению, что у него „нет партнёра“, что у него нет статуса и что он не хочет мира…» Здесь они обнажили суть. Мой допрос был не поиском правды, а инструментом большой политики. Мне нужны были признания, чтобы оправдать уже совершённые военные преступления Шарона и дать карт-бланш на новые.

Они полагали, что Марван Баргути – это улика и свидетель, который приведёт их к этой цели, к тем скрытым намерениям разрушить все достижения палестинского народа и уничтожить саму Палестинскую администрацию. Это стало ясно из слов следователей: «Премьер-министр Шарон, глава „Шабака“ и министр обороны следят за следствием с первого дня, и они злы, потому что ты отказываешься говорить и ничего не даёшь, и ты заплатишь за это дорогую цену… Мы можем сделать так, чтобы ты исчез, и никто не узнал о тебе… Нам придётся отправить тебя на военное следствие, и там следователи знают, как иметь дело с такими, как ты… Военному следствию разрешено делать всё, что угодно, потому что у тебя есть опасная информация и ты представляешь угрозу для безопасности государства…» Угроза «исчезновения» была самой прямой. Они намекали на секретные тюрьмы вроде объекта № 1391, куда людей бросают в полную изоляцию от мира, включая Красный Крест. «Военное следствие» означало ещё больший уровень жестокости, где законы военного времени отменяли даже те жалкие правовые ограничения, которые существовали для «Шабак».