Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 21 – Марван Баргути

Было совершенно очевидно, что эти методы деморализации и психологического давления, сопровождаемые расизмом, высокомерием, искажением фактов и истории, были направлены на то, чтобы вырвать у меня признание против Ясира Арафата – главной цели – и заставить меня признать провал интифады и сопротивления, их бесполезность. Они хотели получить на видео или на бумаге, как один из лидеров интифады кается, обвиняет Арафата и отрекается от пути борьбы. Этот материал стал бы мощнейшим пропагандистским оружием, «доказательством» для всего мира, что палестинское сопротивление – это криминальный, обречённый проект, возглавляемый коррумпированными лжецами.

Следователи хотели через разрушение символов и ценностей борьбы, героизма и сопротивления нашего великого палестинского народа посеять отчаяние, безнадёжность и чувство беспомощности, а затем – капитуляцию. Они полагали, что если сломать ключевой символ – будь то Арафат как отец нации или я как символ интифады, – то и дух народа сломается. Они не понимали, что наши символы важны, потому что выражают коллективную волю, а не создают её. Уничтожьте один символ – на его месте народ возведёт другой.

Поэтому, после околичностей, взлётов и падений, постоянной смены множества следователей, которые не делали ничего, кроме оскорблений, искусства обмана и психологических и нервных уловок, они вернулись к Ясиру Арафату, говоря: «У нас есть информация, что Арафат отдавал тебе приказы осуществлять террористические или подрывные операции…» «Почему вы покупаете и провозите оружие, почему вы создали десятки ячеек и складов, и кто финансировал всё это? Это не могло произойти без его одобрения и его денег». Они снова и снова возвращались к этой точке, как собаки к кости.

Они также сказали: «Мы хотим знать, что Арафат сказал тебе в ваших личных встречах. Какие были приказы, сколько денег он тебе дал? Признание против Ясира Арафата очень важно…» И затем, понизив голос до доверительного шёпота, добавляли: «Если ты расскажешь нам всё, мы гарантируем тебе, что твой суд будет коротким, и через несколько лет, когда всё утихнет, ты сможешь выйти. Может, даже раньше, в рамках какого-нибудь обмена. У тебя ещё есть шанс увидеть своих детей. Выбирай: быть мучеником, которого все забудут, или живым человеком, у которого есть будущее». Это был финальный, самый сладкий яд. Они предлагали сделку с дьяволом: моя личная свобода в обмен на предательство дела, символом которого я стал. Они хотели, чтобы я купил себе жизнь ценой убийства надежды миллионов. В тишине камеры, под их пристальными взглядами, этот выбор казался почти осязаемым. И в этот момент я понял, что моя истинная победа заключается не в том, чтобы просто молчать, а в том, чтобы своим молчанием сказать «нет» этой сделке, сказать «да» тому, что моя жизнь и моя свобода неотделимы от свободы моего народа. И что никакая тюрьма не может отнять у меня это право выбора.

Моим решением было – отрубить мне руку легче, чем признаться.

Следователям было недостаточно полной изоляции, в которой они заставляли меня жить месяцами в одиночных камерах, в комнате для допросов скованным, и в тяжёлом состоянии физического и нервного истощения. Когда они поняли, что привычные методы не работают, что стены «аль-Маскобии» недостаточно толсты, чтобы задавить мою волю, они приняли решение перевести меня на допрос в секретный лагерь, который, как сообщают некоторые источники, носит номер 1391. Это было место, о котором ходили легенды среди заключённых – мифологическая бездна, куда люди исчезали без следа и из которой не возвращались прежними, если возвращались вообще. Перевод туда был сигналом: игра в относительно регламентированную жестокость окончена. Теперь начиналась война на уничтожение личности в абсолютной, непрозрачной тьме.