Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 23 – Марван Баргути

Было очевидно, что атмосфера в этой секретной тюрьме наводила ужас. Тишина здесь была не мирной, а давящей, прерываемой лишь далёкими, приглушёнными звуками шагов, стуком металлических дверей и иногда – сдавленными стонами, доносившимися неизвестно откуда. Когда меня вели в комнату для допросов, я заметил, что у неё была очень толстая дверь толщиной более тридцати сантиметров, сделанная из массивного железа и дерева, предназначенная не только для того, чтобы не выпускать, но и чтобы не пропускать звуки. Это было пространство полной акустической изоляции, где можно было кричать, и никто во внешнем мире никогда не услышит. Это знание было, пожалуй, самым страшным оружием этого места.

Следователи выполняли ту же задачу: унижение, оскорбление, ограничение и провокация. Но здесь, в этой вакуумной камере безымянности, их методы приобретали особую, изощрённую жестокость. Некоторые следователи из тюрьмы «аль-Маскобия» прибыли в это место, будто на экзамен или на повышение квалификации. Начальник группы, который приехал, был удивлён, когда в ответ на его вопрос, почему я так спокоен, я сказал, что мне комфортнее здесь, чем в других местах. Для меня нет разницы, где быть, так как у узника нет камеры или тюрьмы, к которой он принадлежит. Его лицо, привыкшее к страху и покорности на лицах заключённых, исказилось от недоумения и злости. Он ожидал увидеть сломленного человека, дрожащего в этом бетонном аду, а видел того же непокорного узника, только ещё более сосредоточенного.

Его ответ был: «Это место пугающее, и тебе нельзя здесь оставаться. Но это ты заставил нас привезти тебя сюда, потому что ты не говоришь». Я сказал ему, что моим ответом я полностью шокировал его и дал понять, что это место меня нисколько не пугает. Наоборот, я чувствовал ещё большую гордость и силу, и моё присутствие там было вызовом. Хотя это не был мой план – столкнуться с допросом таким образом, но раз уж я оказался в том месте, то в моей душе не было никакого страха, несмотря на чувство одиночества и оторванности. Моё спокойствие и невозмутимость только усиливали гнев, замешательство и напряжённость следователей. Я стал для них аномалией, сбоем в отлаженной системе перемалывания душ. И они ненавидели эту аномалию, потому что она ставила под сомнение всю их веру в собственную всесильность.

Я помню, как один следователь, выглядевший моложе и менее закалённым в жестокости, в один из дней сказал мне, пытаясь найти какую-то человеческую щель в моей броне: «Я прочитал имена твоих детей и понял, что ты человек, почитающий такие ценности, как честь, правда и уважение… Я уважаю тебя и ценю, что ты так поступаешь, называя своих детей этими именами». Это была тонкая игра: попытка установить ложную связь, найти общий язык, чтобы потом использовать эту слабину. Я посмотрел на него и ответил без колебаний: «Аль-Кассам – это символ, я люблю Изз ад-Дина аль-Кассама, он должен жить в наших сердцах как пример жертвенности и чистоты борьбы… Что касается Шарафа, то это имя моего друга, который учился со мной в Бирзейтском университете, его зовут Шараф ат-Тиби, и он пал жертвой вашей трусливой пули, и я ношу его имя в сердце и дал его сыну, чтобы память жила… Араб – потому что я араб, и я горжусь этим, несмотря на всю горечь арабского положения, и это имя – клятва верности своей идентичности… А Руба – потому что я люблю землю („ард“), а Руба – это множественное число от „рубва“, что означает вершины холмов или то, что возвышается над землёй… Я хочу, чтобы мои дети всегда смотрели с высоты, видели горизонт, даже если мы в долине страданий». Следователь замолчал. Его лицо стало каменным. Он понял, что даже в этом интимном пространстве – именах моих детей – он наткнулся не на слабость, а на крепость. Каждое имя было не просто словом, а знаменем, политическим и моральным манифестом, который я не собирался скрывать.