Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 25 – Марван Баргути

Один из следователей, худой мужчина с пронзительными глазами, спросил меня: «Ты знаешь, где ты находишься?..» И, не дожидаясь моего ответа, добавил с плохо скрываемым высокомерием: «Ты не можешь знать, потому что ты отрезан от мира… Ты же понимаешь, что не знаешь, где находишься, уже несколько недель?.. И мы продолжим этот процесс, пока ты не поймёшь, что никто не может противостоять Израилю… Ты должен знать, что Израиль победил всех арабов. И он победит интифаду, и эти террористические операции вам не помогут». Его слова были как будто заученным текстом, идеологическим обращением, которое они повторяли всем заключённым, пытаясь вбить его в подсознание.

Этим местом было здание разведки в городе Бейт-Эль… Это израильское поселение, расположенное на палестинских землях города аль-Бира, к северу от города Рамалла, и оно было одним из первых сионистских поселенческих колоний в Палестине, основанных в 1920-х годах. Сама ирония не ускользала от меня: меня, палестинского лидера, допрашивали и пытали на украденной земле, в поселении, которое является символом самой оккупации. Это здание состояло из двух отделов: отдела полиции и отдела, специально предназначенного для разведки и следствия. Оно состояло из двух этажей: первый – для приёма, за ним – ряд камер, различающихся по размеру; число камер примерно тринадцать, плюс маленькая ванная, где заключённому разрешалось принимать быстрый и трудный душ раз в день, а иногда раз в несколько дней, под присмотром охранника.

Я вошёл в камеру. Она отличалась от камеры в секретной тюрьме, но подчинялась той же логике абсолютного контроля. В них нет окон. Невозможно отличить день от ночи. Невозможно выключить слабый свет, горящий круглосуточно, разъедающий остатки нормального восприятия времени. Плюс грязный, отвратительный туалет в углу, запах которого пропитывал всё. В камере была только одна кровать, железная, прикрученная к стене, с тонким матрасом. Но после ада № 1391 это почти казалось знаком возвращения в какую-то, пусть и жестокую, но систему с известными правилами. Однако я не обманывался. «Бейт-Эль» был просто другой сценой для того же спектакля пыток. И я был готов продолжать свою роль – роль несломленного.

Было много грязной и непристойной болтовни, что якобы в тюрьме повсюду есть подслушивающие устройства, она закрыта и очень тесна, содержит маленький туалет с дурным запахом, который был не просто санитарным пунктом, а ещё одним инструментом унижения – заставляющим человека выполнять самые интимные потребности в условиях полной видимости для наблюдающего глаза в глазке и подслушивающего уха. Каждое действие в этом пространстве, даже самое естественное, лишалось приватности и становилось актом подчинения системе наблюдения. Воздух в камере был спёртым и тяжёлым, насыщенным запахами отчаяния, пота и металла. Звуки из других камер доносились приглушённо, создавая жутковатый фон из стонов, кашля и иногда – тихого бормотания молитв.

Эта была третья остановка в моих тогдашних поездках по следственным центрам, в центре «Бейт-Эль», после того как следователи исчерпали свою энергию и начали ходить по кругу, повторяя одни и те же вопросы, угрозы и оскорбления, но с убывающей убедительностью. Допрос со мной продолжался на этой остановке, где я проводил большую часть времени в комнате для допросов, хотя впервые я получил некоторое время в камере, в отличие от предыдущих месяцев, когда камера была лишь краткой передышкой между сеансами. Стало ясно, что следственная группа в «Бейт-Эле» сосредоточилась не столько на выбивании информации, сколько на формулировании обвинительного заключения, на подгонке своих фантазий и выбитых у других показаний в некое подобие юридического документа. Они уже не ждали прорыва; они собирали пазл, в котором моё молчание было недостающей деталью, и они решили вставить на её место вымысел.