Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 18 – Марван Баргути

Отвратительный расистский дух, высокомерие и чувство превосходства были наполнены всеми смыслами ненависти в каждом слове и фразе, произносимой этими следователями. Он произнёс это не с криком, а с холодным, научным любопытством, как энтомолог, мечтающий понять муравья. Это была самая полная дегуманизация. В его глазах я был не политическим оппонентом, не врагом на войне, а биологическим феноменом, ошибкой природы, которую нужно изучить, чтобы лучше контролировать или уничтожить. В этот момент я понял, что имею дело не просто с жестокостью, а с идеологией, которая рассматривает мой народ как нечто subhuman, недочеловеческое. И это знание, как ни парадоксально, придавало мне силы. Ибо бороться с жестокостью можно силой духа, но бороться с такой идеологией можно только абсолютной, несокрушимой человечностью. Моё молчание, моё сохранение достоинства в этих нечеловеческих условиях, было самым мощным ответом на его расистскую фантазию.

Перед лицом провала всей этой системы психологических методов давления, интенсивно применявшихся на протяжении более нескольких месяцев в горниле следствия, следователи начали лично угрожать мне. Их тон сменился с псевдорационального на откровенно злобный. Один из них сказал: «Ты останешься в таком состоянии, пока не сойдёшь с ума в одиночной камере или с некоторыми другими заключёнными, ведя жизнь, полную унижения и позора! Мы сломаем тебя не завтра, так через год. Не через год, так через десять. У нас есть время. А у тебя есть только эта стена и твой сломанный ум». Он рисовал картину бесконечного будущего: не героической жертвы, а медленного, незаметного распада личности в условиях перманентного унижения.

«Закончилось законодательное собрание (имеется в виду Палестинский законодательный совет). Ты больше не увидишь с сегодняшнего дня благодати путешествий на самолётах первым классом, пятизвёздочных отелей…» Они пытались ударить по тому, что, как они считали, было моим тщеславием, моей «элитарности». Они представляли мою политическую жизнь как праздник привилегий, который теперь кончился. Они не понимали, что для меня эти «путешествия первым классом» были не привилегией, а инструментом, тяжёлой обязанностью, и что тюремная камера, где я мог мысленно быть со своим народом, была честнее любого дипломатического приёма.

«Забудь о своих детях и жёнах, они забудут тебя: твоя семья – а ты в тюрьме… А твоего сына Кассама мы скоро убьём ракетой, потому что он угрожает безопасности. Если мы не убьём его ракетой, мы арестуем его и запрём в тюрьму навсегда». Это была самая низкая, самая подлая угроза. Они целились в самое святое – в отцовские чувства. Они хотели, чтобы страх за сына, образ его мёртвого или закованного в цепи тела, затуманил мой разум и заставил меня пойти на сделку. В тот момент в груди что-то сжалось ледяным комом. Но вместе со страхом пришла и ясность: если они так отчаянно пытаются запугать меня через моего сына, значит, они боятся того, что он символизирует – продолжение борьбы в следующем поколении. Имя «аль-Кассам» было для них кошмаром, и тот факт, что я дал его своему сыну, был для них доказательством, что эта война не закончится со мной. И я подумал: пусть боятся. Мой Кассам, как и тысячи других палестинских детей, – это будущее, которого им не остановить.